Владарг Дельсат – Птица ночная (страница 9)
— Бывает, и по ошибке вестников посылают, поторопившись, — объясняет она. — После войны узнаем, а пока надеяться надо.
— Я буду надеяться, — обещаю ей, ведь она права — вестников-то воины посылают, а воины могут и ошибиться, перепутать или поторопиться. — А ты…
— А до тех пор ты моя дочь, — твёрдо говорит мне тётя Люба, и я замираю. — Маму ты тем не предаёшь. Не веришь если, можем Ягу попросить…
— Я верю, — качаю головой, потому что ведомо мне — матушка из Нави подтвердит.
Яга может призвать суть из Нави и дать возможность поговорить, только не любит она этого. А матушка и тётя Люба подругами были близкими, потому она согласится, чтобы мама Варина и мне была, ведь для сестрицы моей названой в случае нужды она бы то же сделала. Потому и не надо тревожить Ягу, у неё достанет дел сейчас, а я поплачу чуток и снова буду готовой. Мне уже есть за кого мстить.
Тётя Люба, матушкой которую я назвать пока не могу, гладит меня по голове и успокаивает напевно, Варя же напугавшаяся рядышком сидит, то и дело обнимать принимаясь. Говорит она, что я как мёртвая падала, но жива, и хорошо это. Не время нам погибать, не время…
Я вспоминаю батюшку, каким он был, как говорил, как обнимал меня, поддерживал. Как сидели мы с ним на мамином погосте… А его могилы мне не видать, пока мы землю от чёрной немецкой тучи не освободим. Значит, надо постараться, ведь не один мой батюшка на проклятьем чёрным покрытой земле лежит. Многие уже, многие, даже и не знаю, скольких мы потеряли. Вот только то, что судьба даже не Тридесятого, а всей нашей Руси решается — то факт непреложный.
О ставших крылом
Я вижу подруг наших школьных, на самом поле стоящих, а ещё множество ведуний из старших — и кто школу закончил, и кто давно уже в другие дела погружён. У терема они стоят высокого, волховского, а чуть поодаль корабль летучий высится, да алконосты числом пятеро вокруг вьются, дозор неся. А нам с Варварой прямо в этот терем надо. Смотрят на нас ведуньи удивлённо, но преград не чинят — платья у нас с сестрицей воинское.
Нынче поутру тётя Люба подняла нас, огорошив вестью о том, что ждёт Яга нас в тереме волховском. И платье на ней новое, тоже воинское, что удивляет, конечно. Но вот, переглянувшись, идём мы к терему с Варенькой. Передумать нам время дали, но я, например, решения не изменю, да и сестрица названая тоже, ведь трусостью это будет. А нам есть за что мстить уже…
— Пойдём, — вздыхает Варвара, уверенно дверь открывая. — Нечего ждать.
— Да, ты права, — киваю ей, входя вослед.
А за дверью не горница привычная, а ход такой, будто проём дверной вглубь продолжается, как в школе, где классы расположены, вот и тут так же. Идём мы с ней до второй двери справа, как нам тётя Люба наказала. А проход тёмный, и не видно почти ни зги. Ещё раз переглянувшись, входим мы внутрь, а там множество людей и нечисти сидит: и Яга, и тётя Маша, и тётя Люба, и лётницы известные, а вона в уголке ещё и снаряжница с ладильницей, судя по отметкам на платье форменном. Значит… А что это значит?
— Здравствуй, Яга! — шагом воинским придвигаюсь я ко столу, за которым легендарная наша обнаруживается. — Старшая лётница Лада и путеводица Варвара явились пред очи твои.
— Ладные какие, — улыбается Яга, а я замираю на месте — явление это редкое и красивое очень. — Ну что, ведуньи, старшая лётница Машей тренируема, оттого летает отлично, сама проверяла, а Варвара…
— Выше всех похвал, — смеётся та лётница, что Варьку мою загоняла.
— Хоть годами они не вышли, но берём мы их, — кивает мне Яга. — Выходишь за дверь, и в следующую направо заходишь. Там ждёшь, пока мы не отберём девчат всех. Поскучаете вдвоём пока.
— Буде так! — отвечаю ей, пока и не задумываясь о том, что это значит.
Оказавшись в светлой, но пустой горнице, я присаживаюсь на лавку, ну и Варенька рядом. Задумавшись об увиденном, я не замечаю сразу вошедшую ещё одну девицу. Знакома она мне — в прошлом году школу закончила. И вот заходит она, удивлённо озираясь, и только тут нас с Варей видит, явственно удивляясь.
— Заходи, присаживайся, — приглашаю я её. — Всё, что надобно, нам обязательно расскажут.
— А ежели не расскажут? — сразу же заинтересовывается она.
— Значит, не надобно, — усмехаюсь я, ведь в войске мы уже. — Время дают, чтобы передумать, — объясняю я, только что это поняв. — А затем учить станут.
— Думаешь, не в ступах? — негромко сестрица спрашивает.
— Помнишь о лодчонках сказывали нам? — напоминаю ей. — Вот мнится мне, не просто так нам это рассказали.
А девчат всё больше становится, да растерянными выглядят они. Видать, не очень просто далась беседа с самой Ягой. А я раздумываю о том, что не зря нас гоняли ночью в основном. Горынычи летают днём, ведь ночью воины горынычевой сотни видят плохо, да и змеюшкам не слишком просто. Они, конечно, могут, но поди ещё уговори. А вот нас ночь тёмная не страшит совсем, если в светолуч не попадать. Но как от него спрятаться, ведомо мне уже…
Отошла я от вестей о батюшке. В себе спрятала маленькую Ладушку, что плачет от боли, да отогрела меня тётя Люба, которую всё чаще матушкой назвать желается мне, но пока не стану. Назвала она меня своей, потому не сиротинушка неприкаянная я, но себя-то не обманешь. Не солжёшь себе, и не спрячешься, оттого понимаю я всё. Но поплакать мне есть кому, отчего в руки я себя взяла уже. После войны неделю плакать буду, как Несмеяна прямо.
Правда, Несмеяна, царевна бывшая, давно не плачет. Как Елисея скинули, так и перестала она. То ли Кощей ей намекнул, что мертвяки молчаливые, то ли действительно царь её против воли за старика заморского выдать возжелал. И тогда правильно, что его скинули, ведь нельзя не по Правде поступать. Так Кощей говорит, и богатыри, на его сторону вмиг вставшие, тоже. А нечисть оказалась не такой уж и злой, когда к ней по чести обращаться стали, с вежеством, значит.
Горница полна уже девчатами и женщинами постарше. Кощей повелел так баб и жён называть — «женщина». И правильным это звание мне кажется, да и не только мне. И вот ведающие со всего государства нашего собрались вокруг, судачат да спорят о чём-то. Но я-то знаю, как Яга скажет, так и будет, потому и не беспокоюсь совсем. Вещей с собой мы взяли, всё, как тетя Люба сказала, платья и одёжу нам выдадут воинское, а бельишко лучше своё взять. И ясно, отчего так: воинское не слишком удобно для девицы, и чар очищающих на нём нет.
Вот дверь опять раскрывается, на пороге тётя Люба оказывается. В петлицах у неё по два крыла серебряных больших, что удивляет несильно. Она теперь старшица большого крыла, то есть для нас главная. Войдя, оглядывает она собравшихся, лишь глазами нам с Варенькой улыбнувшись, а так чело её строгое, даже сердитое немного.
— Здравы будьте, — приветствует она всех, кто в горнице собрался. — У вас ещё есть время передумать. Через два часа ждёт нас корабль летучий. Он унесёт тех, кто решится, в Гороховск, где вас учить мастерству лётному станут. Я старшица крыла общего, и ко мне обращаться можно.
— Мы не передумаем! — девица, что лишь постарше меня, смело смотрит, а в глазах слёзы у неё.
Видать, хлебнуть успела, потеряв близкого. Тётя Люба исчезает, а собравшиеся призадумываются, вижу я. Но мнится мне, не откажется никто. Мы здесь уже все, можно сказать, сестрицы боевые, и понимают они это. И даже я понимаю, ведь не просто нас на восток унести хотят. Видать, всё ближе чёрная туча, которую остановить пока не удаётся.
— Прости-прощай, — запеваю я негромко песнь, недавно появившуюся. — Родной мой Златоград…
— Прости-прощай, — сестрица моя подхватывает, вздохнув, — быть может, навсегда…
Постепенно подпевать нам начинают и другие. И звенит песня в горнице сборной, даря уверенность — мы победим. Обязаны победить, ведь иначе просто исчезнет Тридесятое, и все это уже понимают. Вчера Вестник Кощеев об осаде Китеж-града говорил, и значит это, что всё ближе туча чёрная. Всё страшнее она, и надежда, выходит, на нас, девчат, у страны родной.
***
Лететь нам, выходит, долгонько — несколько дней. Чрево корабля на воинов рассчитано, а вовсе не на девиц, потому кровати все из дерева, жёсткие очень, но мы справляемся. Привыкнув уже, на второй день и гимнастикой специальной занимаемся, и водой обливаемся, благо её сколько угодно имеется. А тётя Люба, к нам сверху спускающаяся, очень одобрительно смотрит.
Наверху-то каюты командирские, там и наставники наши будущие, а мы все внизу, в огромной горнице, что трюмом прозывается. Привыкаем мы друг к другу уже, и вот тогда я предложение своё вношу. И знаю я, что погибнуть можем в любой миг, да страшно, в Нави не оказавшись, всё мне ведомо уже, но… Но все равно хочу я предложить всем, кто здесь собрался, не передумал, не убежал в страхе, чтобы едины стали мы.
— А давайте мы сестрицами боевыми станем? — громко произношу я, и будто замирают все.