Владарг Дельсат – Птица ночная (страница 4)

Горынычи разумны, ведь их создатель и главнокомандующий трёхголовый тоже разумен. Они, конечно, своенравны и не слишком умны, потому им лётник и нужен, но сейчас принимает меня собрат по небу, и кружится земля-матушка, пока я радостно смеюсь. Непредставимое, невообразимое счастье затопляет меня, и снова, как и давеча, все заботы забыты моментально.

— Молодец, дочка, — гудит батюшка из-за спины моей. — А теперь отправляйся на поле лётное, покажи своё умение.

И я, делясь своим счастьем с горынычем, прошу его лететь. И он уже готов выполнить мою просьбу, ведь она для него совсем пустяковая. И летит он, закручивая петли мёртвые да бочки с резкими разворотами, показывая, ведь едины мы в небе со змеюшкой, деля на двоих свой восторг. А с земли люд разный смотрит, наверняка же удивляясь. Но вот показывается и поле, куда стремительно пикирует горыныч. И не хочется мне с небом расставаться, да не спрашивает никто. А змей будто поддержать хочет, он делится со мной мыслью, что в любой момент ждёт, ведь едины мы в небе. С горынычами можно быть начальником, можно — другом, а вот братьями они редко кого называют.

— Девка?! — громогласно удивляется кто-то, а я обнимаю змеюшку, благодаря его за небо. — Ого!

— Дочь моя, — объясняет батюшка мой. — Небом живёт.

— И горыныч приказа послушал? — к нам сотник подходит, с интересом на меня глядя, но змеюшка меня от него крылом прикрывает отчего-то вдруг.

— Змеюшка сестрой по небу меня назвал, — я глажу укрывшее меня крыло, признавшись в том, как уговорила горыныча.

— Вот даже как… — сотник на меня смотрит с уважением. — А сюда чего? — это он батюшку спрашивает.

— Платье форменное выдали, а уставу не научили, — объясняет ему тот. — Не по Правде это. Вот я и подумал…

И вот теперь меня принимаются учить. Сотник зовёт воина молодого, Ильей звать, и тот принимается меня учить ходить правильно, доклад давать и говорить. Час учит, два учит, и сурово так, почти до слёз. Обиду не творит, но всё равно почти до слёз доводит, да только не заслужил он, чтобы я ему себя показала, оттого и держусь. А вот затем говорит Илья, что я очень даже умница и за это меня сейчас щами накормят воинскими.

От похвалы я, конечно, улыбаться начинаю, но затем на оберег свой смотрю, замечая, что мне скоро уже спешить надо. Так что не выйдет у меня воинскими щами полакомиться, собираться надо. Но прежде чем уйти, надо мне командира моего в известность поставить и со змеем проститься. Сначала-то я Илье объясняю, что мне надо на учении быть, отчего он почему-то грустнеет, а затем так, как он научил, я к батюшке иду. Шагом строя воинского, потому что так положено.

— Десятник, — обращаюсь я к нему, как по службе положено. — Лётница Лада учение закончила, прошу дозволения к Марии Тимофеевне отправляться.

— Сюда она прибудет, — информирует меня батюшка. — Потому поешь с Ильёй, а затем уже и приходи.

— Буде так! — отвечаю ему, на что батюшка улыбается.

А Илья меня к едальне1 ведёт воинской, где меня со всем вежеством принимают. Видели, поди, и как со змеем летала, и как затем Илья меня гонял, потому и принимают. Простая воинская наука — есть девица среди воинов, и принимают это как должное, так и не нужно ненужных вопросов задавать. А наставник мой по шагу, для строя предназначенному, требует для меня обед лётника, что удивляет уже меня.

— А съем я столько? — удивлённо спрашиваю его.

— Куда ты денешься, — смеётся Илья, с ласкою на меня глядя. — Ну-ка, навались!

Это значит, что надо к трапезе приступить, потому что времени не так много. А щи густые, с кислинкой, отчего я ем и нахваливаю только. Очень мне еда воинская нравится, ведь именно к ней я привычная. Как матушки не стало, батюшка меня часто с собою брал, чтобы в пустой горнице не оставлять. А воины его жалели меня, отчего кормили да премудростями делились.

Интересно, отчего наставница прямо сюда прибудет? Неужели летать учить станет? Тогда я очень счастливой буду, ведь живу я небом синим.

***

Выслушав мой доклад, мягко улыбается мне Мария Тимофеевна, на ступу кивнув. И я уже к ученическому месту спешу, а она головой качает, показав мне, куда надо. То есть на место лётницы, а она устраивается вместо путеводицы. Значит, верит в меня, что меня теплом наполняет.

— Задача у тебя такая, — сообщает мне наставница. — Взлететь над соснами и слушать команды. Управление только мыслью, оттого метла остаётся на земле.

— Буде так! — отвечаю я, потому что иного ответа не предусмотрено.

И вот я оказываюсь на месте лётницы, осматривая ладовник, путь-круг и указники помельче — тут и направление, и скорость, и высота. А ещё управление, конечно. Обычно метлой всё регулируется, а раз метлы нет, то управлять нужно ладовником да мыслью. Получив команду, посылаю мысль-подъем, одновременно разгоняя ступу.

Это как раз не слишком принято, но батюшкина наука говорит о том, что указывать, откуда взлетела, неправильно. А скорость набрав, я уже не беззащитна, в случае чего и увернуться смогу. Наставница пока молчит, но не ругает, значит, нравится ей пока всё. «Над соснами» — это отметка сто, а не пятьдесят, проверяет меня наставница. А вот «над берёзами» — это как раз полста и будет, так принято. Взявшись ладонью за ладовник, подправляю направление, идя в точности на рассвет. Так в наставлении записано.

— Курс двадцать, — коротко произносит Мария Тимофеевна.

— Буде так! — сразу же подкорректировав направление, отвечаю ей. Указники ступные стороннему взгляду не видны, но всё равно имеются, ведь ступа учебная.

В древности ведуньи лишь метлу имели в ступе, и вот тогда направление да скорость определить задачей было очень непростой, но Кощей с Ягой всё учли, поэтому любая ведунья может обучиться навыкам полёта на ступе. Вот только насколько я понимаю, будут нас со ступ пересаживать, вопрос только когда? А пока я спокойно лечу в указанном направлении.

— Курс сто семь, — следует следующая команда, а потом полной неожиданностью: — В полёте и не на людях можешь тётей Машей звать.

— Буде так… — ошарашенно просто отвечаю ей.

— С месяц полетаешь в ступе, — продолжает она свою речь. — Как раз испытания школьные завершатся. А затем, если ничего не случится, пересядешь в ладьяшку. А коли случится, тогда и посмотрим.

— А почему? — решаю я все же спросить.

— Яга-матушка доказать хочет, что и девицы в воинском деле удалы, — спокойно мне наставница объясняет. — Так что на тебя всё Тридесятое смотрит.

И говорили уже вроде о таком, но без упоминания ратных дел, а тут, выходит, от меня многое зависит. Намного больше, чем я себе навоображала. Но и подвести я не могу, потому как тогда меня без неба оставят, а как же я тогда? Вот и буду теперь стараться изо всех сил. А пока лечу под небом, пока тётя Маша не командует обратно возвращаться.

— Сейчас часа два отдыхаешь, а затем, как день уйдёт, вновь летать станем, — информирует меня наставница.

— Буде так! — отвечаю я единственным возможным образом.

Она идёт к командирам, а я думаю, чем бы заняться, но тут оказывается, что Илья никуда не уходил. Заметив, что я одна осталась, он обнаруживается рядом. Чашу с квасом мне подносит, за что я ему очень даже благодарна, потому как пить хочется, понервничала я, да и внимание требуется там на высоте. А он улыбчивый такой, отчего и мне улыбаться хочется.

— Отпустили тебя? — интересуется добрый молодец.

— На два часа, — улыбаюсь я, ощущая себя сказочно, а затем добавляю мечтательно: — А затем опять летать буду.

— Нравится тебе это, — кивает он, рукой мне в сторону показывая. — Пойдём погуляем?

— Пойдём, — киваю в ответ, в душе радостно очень, и о приличиях не думается совсем.

Не слишком прилично мне с добрым молодцем гулять, рано ещё, но мы в войске сейчас, получается, а тут правила другие немного. Насколько я понимаю, конечно, потому что он вроде бы командиром надо мной поставлен, а вроде и нет. Не очень это мне ясно, но пока никто не возражает против того, чтобы я с Ильей прогулялась. А вот он, будто понимая, о чём я думаю, рассказывать принимается.

— Мы в войске сейчас, — негромко произносит он. — Ты в форменном платье, значит, тоже в войске. Здесь никто не обидит, потому батюшка твой спокоен, а тебе силы нужны перед ночью. Сейчас на бережку посидим, берёзку обнимешь и вернёшь силы себе. А о дурном не думай.

— Я не буду, — совсем по-детски обещаю ему. — Знаешь, а меня сегодня горыныч сестрой по небу назвал.

— Ого, — удивляется Илья. — Это очень хорошо, значит, он тебя и защитит, и повезёт без колебаний. Немногие таким похвастаться могут.

Это, положим, и я знаю. Всё же батюшка от меня ничего не скрывает, поэтому ведомо мне многое. А молодец, что рядом идёт, рассказывает мне о том, где мы сейчас находимся и для чего это место существует. Я же чую, не просто так ему меня поручили, есть в этом какая-то тайна, мне неведомая. Но раз мы в войске, то нужно ждать, когда скажут. Батюшка говорит: всё, что нужно, и так расскажут. Вот я и погожу.

И вот тут я берёзку вижу, к которой просто тянет меня. Не отдавая себе отчёта, я вдруг делаю к ней шаг. Просто поворачиваюсь, идя к ней, а Илья замолкает, будто враз всё поняв. А манит она меня очень, ведь силы свои я потратила, пока летала. Сама не заметила, усталость только сейчас почуяв. И вот я подхожу к ней, внутренне поздоровавшись, а приглашение почуяв, обнимаю её, сутью своей потянувшись.