Владарг Дельсат – Птица ночная (страница 3)

— Ведомо вам, девицы премудрые, что в Тридесятом отражение имеет всякое, что в людском мире происходит, — продолжает свою речь Марья Ильинична. — А как именно, нам сейчас Смиляна расскажет.

Рассказывать-то особо нечего. Тридесятое Государство на сказках людского мира возникло, то каждому известно, но далеко не всё, у людей происходящее, у нас отражается. Сейчас подружка моя о том и говорит — сказки сказаны, а жизнь наша лишь от нас зависит. Но вот именно Марьей сказанное меня смущает отчего-то, ведь нет у неё лишних слов. Значит…

***

Я знаю её. Да её все знают — Мария Тимофеевна это, в лётном мастерстве преуспевшая. И если Яга нечисть и ей положено, то Мария Тимофеевна — человек и просто легенда для всех, кто в небо стремится, но больше, конечно, для девчат. И вот она стоит перед нами, что перед ней к небу тянутся, с обожанием на неё глядя. Улыбается она нам едва заметно и даже, кажется, ласково очень.

— Сначала мы с вами будем учиться летать, — мягко произносит она. — А Яга в это время путеводицами займётся. Но на уроки Яги и лётницам ходить надобно, ведь путеводное дело знать всем надо. Вопросы есть?

— Нет, наставница, — не враз отвечаем мы, и заметно морщится она.

— Да, уставом воинским заняться следует, но позже, — вздыхает Марья Тимофеевна. — Сейчас тут остаются Лада, Смиляна и Злата, остальные к Яге бегом.

— Буде так! — откликаюсь я, вспомнив, как батюшка отвечает, когда сотник что-то указывает.

— Ага, что-то всё же знаешь, — кивает наставница наша. — Садитесь.

Это приказ означает, что в ступе полетать выйдет не сразу. В лётницы выбрала она тех из нас, что небом болеют, я это сразу же замечаю. Дело это важное, но сейчас будет у нас урок наземный. Многое знать надобно, чтобы в небе подобно птице летать. И вот наставница наша говорить начинает, сходу огорашивая, ведь именно такого никто и не ждал.

— Что я сейчас скажу, пока тайна великая, — предупреждает нас Мария Тимофеевна. — Но вам её знать положено. Чем добры молодцы от девиц премудрых отличаются, все помнят?

Злата сразу же краснеет всем видимым телом, показывая, о чём подумала. Но наставница наша точно не о той разнице говорит, а о другой совсем. Девицы почти все ведуньи, наша сила в нас живёт, мыслью управляясь, оттого и дисциплина железная быть должна, а вот у молодцев сила колдовская, заёмная. Добры молодцы колдуны все, оттого чары творят вовсе не мыслями, а как-то иначе. Вот это я наставнице и выдаю.

— Правильно, — кивает она, усмехаясь. — А Злата у нас за мысли вздорные два лишних круга пробежит на занятии, но после. Повелел великий Кощей кроме горынычей сделать для добрых молодцев возможность летать быстро, что это значит?

— Только летучий корабль в голову приходит, — честно отвечаю я.

— Правильно, Лада, — соглашается наставница наша. — Даниловская артель малые корабли, что «ладьяшками» зовутся, создала. Управляются они словами волшебными, но появилась у Яги мысль мудрая — ведуний на них посадить.

— Мы на них летать будем! — доходит до меня суть нашего разговора. — Сразу?

— Нет, сначала ступа, — качает головой Мария Тимофеевна. — Потому мы с тобой, Лада, отправимся в полёт, а Злата будет бегать, Смиляна же поглядит, чтобы не отлынивала.

И она делает жест приглашающий, а мне Злату жалко — два круга вокруг терема длиться могут долгонько, от наставницы зависит сколько. Но я залезаю в ступу, перепрыгнув через бортик, а впереди и наставница как-то вдруг оказывается. Вот кажется мне, знает она что-то важное, но пока говорить не хочет. А вот ступа медленно подниматься начинает, и меня, будто объятья материнские, волшба обнимает. То чары специальные, чтобы из ступы не выпасть да на скорости уши не застудить.

— Приготовься, — сообщает мне наставница, а я только киваю, потому что лечу же.

И вот она начинает коленца выкидывать. И по кругу летит ступа, и подолом кверху, и быстрее, и медленнее, а я того и гляди завизжу от счастья. Всё же лишь небо мне дарит настоящее счастье. Когда батюшка меня на горыныче возил, я тоже счастливая очень была. Все горести кажутся небывальщиной, и улыбаюсь я очень радостно, ведь небо принимает меня. А наставница оборачивается и кивает понимающе очень.

— Не ошиблась я в тебе, ласточка юная, — только и говорит она, но затем уже и на посадку идёт.

Мне бы ещё полетать, ведь счастье это большое, но понимаю я — сейчас и других девчат вывезет наставница, чтобы понять, на кого время тратить стоит, а кому лучше бы и не летать вовсе. Но в Смиле и Злате уверена я, такие же они — небом живут. Вот ступа усаживается на мягкую траву, и я, сделав над собой усилие, выпрыгиваю из неё, хоть и не хочется.

— Сама тебя всему учить стану, — сообщает мне Мария Тимофеевна. — Злата, в ступу!

— Буде так! — звонко отвечает ей запыхавшаяся подруженька моя, с радостной улыбкой в ступу прыгая.

А я на траву опускаюсь, в душе счастье, только что испытанное лелея. Не хочется мне на землю-матушку возвращаться, но тут ничего не поделаешь — нельзя вечно в небе человеку, даже нечисть не умеет, так что надо покориться судьбе. А вот ступа уже и вниз идёт, что-то быстро она. Я бросаю взгляд на оберег, на котором, повинуясь воле моей, цифры проступают — половинка часа всего прошла, странно.

Ступа опускается, Злата из неё вылезает, покачиваясь, будто укачало её, а Мария Тимофеевна только головой качает, но Смилю зовёт. И тут Злата плакать начинает, и отчаянно так, что я к ней бросаюсь, чтобы утешить, ну и Смиля тоже, ведь подруженька наша не просто так слезу пустила, чего за ней не водилось никогда.

— Злата, никто тебя не прогонит, — вздыхает наставница наша. — Седмицу попьёшь отвары знахарские, и перестанет тебя укачивать.

— Правда? — плач вмиг, как топором, отрубает.

— Правда, — кивает ей Мария Тимофеевна, улыбнувшись. — Давай, вытирай слёзы, всё хорошо.

— Благодарствую, — тихонько отвечает Злата, заливаясь слезами теперь уже от облегчения.

Так бывает, когда в первом полёте плохо становится. Не со мной, конечно, потому что я живу в небе, но бывает, батюшка рассказывал, что молодых воинов чуть не наизнанку выкручивает, ведь и запах у горынычей «специфический», то есть на девичий мой вкус — мерзостный. Но девиц в горынычеву сотню и не возьмут, что и ладно. А теперь я Злату успокою, и будем мы ждать, когда Смилю в небе докрутят, а затем уже нам о будущем нашем расскажут. Пока что подумаю о рассказанном.

Добрым молодцам из волшебного дерева лодки делают, надо посмотреть на них, потому как мнится мне, что быстрыми они вовсе не будут. А вот почту доставить или указ Кощеев — это очень даже, и целый корабль гонять не нужно. Знать бы, что у великого нашего Кощея в голове, к чему готовится он? Ведь не было ничего, а тут вдруг и рассказы о чёрной туче немецкой, на Западе клубящейся, и вот теперь кораблики летучие…

Неужто война возможна? Да нет, не бывать тому! Кто ж в трезвую голову решится на Тридесятое напасть? Это совсем без соображения быть надо же, ведь никого нас сильнее.

О том, как стать сестрой горынычу

Батюшку мой вопрос задуматься заставляет. Несмотря на то, что день сегодня выходной, мне Мария Тимофеевна приказала ввечеру быть на поляне, где ещё алконосты на учение летают, а пока мы с батюшкой моим чаёвничаем, и я его расспрашиваю о том, что тревожит меня. А он по-новому смотрит на платье форменное, мне выданное, да вздыхает.

— Мала ты ещё, — произносит батюшка. — Да, видать, ведомо Яге грядущее, не зря же одёжу форменную носишь ты теперь.

— А она форменная? — удивляюсь я.

— Давеча Кощей-батюшка для девиц одёжу ввести повелел, ведь равные права установлены, — объясняет он, о чём-то задумавшись. — Грядёт что-то, дочка. И договор вроде у нас, да что немчуре безъязыкой тот договор. Волхвы говорят — готовиться следует, а ты у меня в небе живёшь… Вот что, пойдём-ка.

Вопросы «куда» и «зачем» я не задаю — батюшке виднее. Он вчера новый чин получил — полусотника, а это многое значит в горынычевой сотне. Самый главный вопрос мой без ответа не остался — могут и войной на нас пойти. Но я верю — горынычи как налетят, как изничтожат врага, и будем мы в их стольном граде пировать, ведь Тридесятое сильнее всех.

Выйдя из терема нашего, батюшка свистит переливчато, и в тот же миг с неба молнией чёрной одноголовый горыныч спускается. Он ездовой, трое сидений на лоснящейся шкуре видны. И выученный ещё — никак наличие меня не прокомментировал. Повинуясь батюшкиному жесту, залезаю я на место лётницы, хоть и не положено мне. Теперь нужно уговорить змея, пока батюшка усаживается.

Я для горыныча не лётник. Во-первых, они к мужчинам привыкли, во-вторых, не слишком умею я. Но змей же летучий, значит, живёт небом, как и я. И вот я мысленно обращаюсь к нему, будя в памяти воспоминание о полёте, о синем небе, о счастье. Поначалу кажется мне, не выйдет ничего, но затем змей поворачивает морду, в глаза мои вглядываясь. А я зову его в небо, притом батюшка тихонько сидит, ничего не говоря.

И вот змей кивает медленно, будто соглашается. Воины ему приказывают, а я, зная, что приказа моего он не послушает, по-доброму с ним стараюсь, как с подруженьками моими. Я открываю ему мои помыслы, моё стремление, и, кажется, он понимает меня. «Сестра по небу», — доносится до меня чужая мысль, а затем горыныч резко устремляется в небо. Кого другого это бы испугало, а меня волной счастье накрывает, ведь делим мы небо сейчас на двоих.