Владарг Дельсат – Предназначение (страница 2)
Такое ощущение, что я был во сне, а затем просто проснулся на «площади». И вот именно этот момент мне не слишком нравится. Что могло произойти? Посматривая в экран, который здесь в единственном числе, я вижу, что звездолет уже вышел из гиперскольжения и маневрирует, подходя к Главной Базе. Насколько я понимаю, встречать меня должны комендачи, надо будет им выдать указание сразу же. Комендантские отряды – это подразделение охраны станции, проверяют их тщательно, так что, скорее всего, они в порядке.
– Корабль не управляется, – информирует меня разум звездолета.
Ну это, положим, логично – мы захвачены силовым захватом Базы, которая сейчас нас куда-нибудь сунет. Судя по всему, в специальный ангар, что уже сразу очень хорошо. Я сижу и ничего не делаю, ибо ничего сделать не могу. Впрочем, это очень даже хорошо, можно сосредоточиться на своих мыслях.
Проходит несколько минут, и в рубке, которая единственное помещение скоростного звездолета, появляются офицеры с эмблемами комендантской службы. Они держатся на расстоянии, сканируя и меня, и «стакан» выносными сенсорами диагноста.
– Меня необходимо срочно под мнемограф, – подаю я голос. – А коммуникатор распотрошить по максимуму. Считайте, возможные три нуля.
– Вот как, – ошарашенно реагирует старший комендачей. – Тогда пошли, товарищ лейтенант.
Поднявшись на ноги, я глажу холодную гладкую поверхность «стакана», а затем, вздохнув, двигаюсь на выход. За мной пристраиваются и товарищи офицеры, страхуя. Хорошо хоть не иммобилизуют, но тут понятно почему – я сам их известил о необходимости процедуры. В этот самый момент коммуникатор издает громкую трель, а в трансляции звучит мелодия… От звуков этой мелодии у меня волосы за малым дыбом не встают. Эта мелодия знакома каждому, с ней далекие наши предки шли в бой, зачастую последний. И означает она общую тревогу, что уже очень нехорошо.
– Твою же… – явно сдерживает себя старший наряда. – Капсулу мы доставим, а вам необходимо…
– Нет, сначала мнемограф, – качаю я головой.
– Ну, вольному воля, – избегает спора офицер. – Что ж такое началось-то?..
Я тоже очень хотел бы знать, что именно у нас началось, впрочем, думаю, еще узнаю, мимо меня не пройдет. А пока я двигаюсь в направлении подъемника. Меня сопровождает… Ага, квазиживой сопровождает, это правильно. Если со мной что-то не так, он и остановить сумеет, и доставить куда нужно. Сейчас мнемограф поможет установить, что именно со мной произошло, а затем я и к товарищу Синицыну явлюсь, потому что происходящее никому понравиться не может.
Вот что интересно: это свои какие-то враги завелись или все же внешнее вмешательство? Если второе, тогда у нас с большой вероятностью Враг, а вот если первое… думаю, мы обязательно разберемся, потому что выбора нет, как нет и других вариантов, а Валюшу непременно найдем. Если заколдована, как в сказке, – расколдуем, а если выкрали ее, тогда найдем и воров примерно накажем.
Вот и госпиталь Базы. Я снимаю с руки коммуникатор, отдавая его сопровождающему, а сам замираю: от коммуникатора тянется какая-то нить прямо в тело, чего быть не может, а это значит – у нас нештатная ситуация.
– Нештатная ситуация! – подтверждая мои мысли, звучит сигнал. – Биологическая опасность! Внимание…
Все, теперь разумным совершенно точно будет чем заняться, а я…
Четвертое июля, Татьяна
Сорок четыре дня назад умерла тетя Варя. Я опять совсем одна, как тогда, когда меня увозил поезд в неизвестность, а я совсем не понимала, почему я жива. И зачем мне жить, не знала, ведь они забрали у меня все.
Они пришли на рассвете… Нет, не так. Сначала все плакали, затем успокоились, потом уже вокруг все бухать начало, и мама нас с сестренкой прятала в подпол. Почему она не ушла, как другие? Теперь уж и не спросишь – унесла маму в рай фашистская печь. Так вот, бухало все, а потом голодно очень стало, и только позже пришли они. Мы думали, что это просто другие дяди, но оказалось, что мы для них хуже животных, а они страшнее волка.
Я не очень хорошо помню, что было, только страх и голод. Мне три годика было всего, когда ушли наши. А однажды нас всех взяли и погнали куда-то. Пять мне, наверное, было… Или даже четыре… Сначала пешком гнали, а потом и на поезде. А за нашими спинами полыхало родное село. Я туда, кстати, так и не вернулась, потому что некуда возвращаться.
Мама исчезла сразу, и остались мы с сестренкой вдвоем. Я помню поезд, страшные бараки, где о нас заботились старшие ребята, но их убивали очень быстро. Не хочу об этом рассказывать, потому что лагерь до сих пор в сны приходит, хотя столько лет уже прошло… Да. Барак – это большая длинная комната, уставленная нарами до потолка, а по коридору между ними голодными гиенами рыщут ауфзеерки, капо и пипли. Ауфзеерки самые страшные – они могут избить просто ни за что… Я закрываю глаза и снова оказываюсь в детском бараке жуткого лагеря. Там очень голодно и страшно…
С нами что-то делали; моя детская память не удержала ничего из того, что творили звери с нами, но моя сестренка не дожила до освобождения всего несколько дней. Наши пришли неожиданно, поэтому, наверное, нас всех убить не успели. А потом я плакала, глядя на мертвые тела зверей, но… Но мне уже было все равно, потому что я просто не понимала, что происходит.
Я снова закрываю глаза и вижу оскаленную пасть овчарки, что хочет вцепиться в меня и рвать на куски. Я знаю, как это бывает. Я знаю, как вешают, как забивают насмерть, как страшно попасться кому-нибудь из этих зверей… Будто на экране кинотеатра за сомкнутыми веками встает одетый в белый халат зверь, и я слышу страшный крик сестренки. Зачем я выжила? Зачем? Как мне жить без нее?
Я плачу. Так, чтобы никто не видел, я плачу, вспоминая ее, ведь нет на свете никого у меня. Совсем никого нет. И детей у меня не может быть, испортили во мне что-то фашисты проклятые. А если детей быть не может, то какая семья? И мужчин я боюсь, а от белого халата в панику впадаю. Ничего не могу с собой поделать – просто ужасом захлестывает.
Когда нас освободили… Я запомнила теплые руки нашего воина, его красную звезду во лбу и уже думала, что он защитит, но он отдал меня страшным в белых халатах. Просто передал, а я цеплялась за него, молила оставить себе или убить, но никто меня не спрашивал. Я плакала, ожидая боли, не принимая тех, кто в халате, за наших. Почти и не помню я госпиталь…
От сестренки ничего не осталось, только пепел и косточки. Даже могилы у нее своей нет – братская на месте страшного лагеря. И вот так меня вместе с другими на поезде отправили в детский дом. Поезд шел долго, нас кормили, хотя для тех, кто нас освободил, это было непросто. Эшелон санитарный, они все в белых халатах, а мы… И вот, когда кормили, я думала, что отравить хотят, ведь не баланду давали… И жить мне совсем не хотелось. Мы долго ехали, дрожа и ожидая лютой смерти каждый день, потому что в слова не верили уже.
Кто-то решил, что на юге нам будет лучше, поэтому я попала в детский дом у теплого моря. Кто бы знал, как часто мне хотелось уплыть к сестренке… Только тетя Варя поняла меня и согревала все то время, пока я училась. Школа, которую я окончила с отличием, потом техникум. В институт надо было далеко ехать, а уезжать от тети Вари я не хотела. Краснодарский сельскохозяйственный техникум, в котором я три года отучилась, потом еще курсы повышения квалификации, и вот уже я агроном.
Я люблю заниматься с растениями, потому что людей я боюсь. Я все равно боюсь всех людей, ведь они у меня отняли сестренку. Я знаю, что фашисты нелюди, но даже сейчас врача пугаюсь до обморока. Тетя Варя меня забрала себе, став почти мамой, только вот мамой себя называть не позволяла, а мне так нужно было… И вот совсем недавно она умерла. Тетя Варя блокаду пережила, была из Ленинграда вместе с детьми эвакуирована, наверное, поэтому так мало прожила, а я… Я снова одна.
И будто вновь я маленькая, никому не нужная девочка, у которой просто-напросто никого нет. Остается только ждать, когда смертушка смилостивится надо мной и заберет к маме и сестренке. В детстве я Смерть представляла такой строгой тетей, она возьмет меня за руки и отведет в волшебную страну, где чужих детей не бывает. Ведь я была чужой… Как будто лагерь меня в синий цвет перекрасил!
Я сижу на могиле тети Вари и снова, как когда-то давно, не понимаю, зачем мне жить. Вокруг кипит жизнь, бегают не знающие ужаса войны дети, ходят люди, но нет в их сердце места для меня, а я себя в двадцать три чувствую уставшей. Просто смертельно уставшей ощущаю себя. Сегодня день выходной, поэтому я на могиле единственного близкого человека.
Неподалеку стоит мой «ИЖ-56» с коляской, от дяди Сени полученный. Он руководитель колхоза, а я все еще маленькая девочка, поэтому все для меня дяденьки и тетеньки. Они очень хорошие, просто не могут принять чужую… будто заклеймена я на веки вечные для них – чужая, никому не близкая. А так хочется родных рук… И я падаю на колени перед простым деревянным крестом, заходясь в рыданиях. Нет никого в воскресный день на кладбище, потому и поплакать можно. Не увидит меня никто…
Я так привыкла – никто не должен видеть моих слез, потому что звери за это били. Им нравилось очень, когда дети кричат от боли, а еще на кусочки резать тоже. И наши… Они почему-то не поняли меня. А может, я после смерти сестренки просто не могла никого принять, потому что мы близняшками были и… Как будто половину меня оторвали – больно.