Владарг Дельсат – Ласточки (страница 7)

— Садись, Валя, — предлагает мне папа. Он тоже грустит от расставания, но ничего не поделаешь — приказ.

— Да, я сейчас, — киваю я, глядя в знакомые лица лётчиков. У многих есть свои жёны, дети, но они пришли сюда, чтобы попрощаться с командиром и сказать пару тёплых слов мне.

Длинный гудок заставляет меня вцепиться в коридорный поручень. Поезд медленно трогается, а я срываю пилотку с головы и машу ею, я машу остающимся здесьс надеждой на то, что в будущем мне будут встречаться только такие люди — понимающие, честные, настоящие. Советские люди. Я очень надеюсь на это, потому что страшно немного от неизвестности. Ладно, Москва, а потом?

— Поспишь, может? — негромко спрашивает он, а я качаю головой.

— Нет, посижу пока… — я достаю книжку, подаренную мне штурманом полка. — Почитаю.

Если освою книгу, тогда смогу лучше ориентироваться в полёте. Ну и кое-каким хитростям ещё научили, конечно. Вот поэтому я сейчас читаю, разбирая случаи, и чувствую себя при этом в небе. Как будто в полёте нахожусь, отчего не думается вообще ни о чём.

— Ну а я подремлю, — решает папа, укладываясь поудобнее.

Он говорит, что именно так кадрового можно определить — каждая свободная минута на сон. Я, как он, пока не умею, но, будет нужно если, обязательно научусь. Сегодня у нас заканчивается двадцатое июня, поезд идёт не слишком быстро, останавливаясь на каждой станции. Уже была Куприяновка, а теперь за окном едва освещённая табличка «Кузьминка». Поезд останавливается, беря в общие — без плацкарты — вагоны людей. Те, кто с плацкартой, так близко не ездят, нет в этом смысла.

В нашем купе нет никого, кроме нас, хотя ещё два места пустуют. Но оно забронировано для военных, так что вряд ли кто появится. Папа может поспать, я почитать, представляя себя в полном тумана небе. Туман — самый страшный враг лётчика, оттого и важно понимать, как самолёт водить в таких условиях. Ну, по-моему.

Я читаю, читаю, сама не понимая даже, что погружаюсь в дрёму. Слышится мне мерный рокот двигателя «утёнка», а под крылом плывут клочья облаков. В задней кабине никого нет, я совершенно одна. Мне нужно найти аэродром, но не видно просто ничего, потому что облачность низкая. Снижаться слишком сильно нельзя — можно в опору какую влететь или горку задеть, вот и вспоминаются наставления из книги.

Примерно представляя, где нахожусь, снижаюсь до двух сотен метров, где облака вроде бы пореже уже, высматривая хоть какой-то ориентир. Почему-то внизу глубокая ночь, только огонёк какой-то бежит. Интересно, что это? И я снижаюсь, переходя на бреющий почти, пока по запаху не понимаю — это же поезд! Недлинный поезд спешит вперёд, а я отворачиваю в сторону, уже заметив посадочный прожектор.

— Валя, просыпайся, — будит меня папа. — Прибываем.

Я распахиваю глаза, не понимая ещё со сна, где нахожусь, а за окном уже наплывает очень знакомая мне громада Ленинградского вокзала. Яркие огоньки, почти полное отсутствие людей, и только в отдалении кажется мне, что вижу я знакомые лица. Не могу же я их видеть? Но всё равно, я чувствую — нас там ждут.

Хорошо, когда ждут.

***

Зинаида Петровна, статная суровая женщина с короткой стрижкой и пронизывающим взглядом серых глаз, совершенно меняется, когда меня обнимает, становясь доброй тётей Зиной. Её старший сын сейчас заканчивает артиллерийское училище, а младший в морях плавает. Она всегда хотела девочку, но получилось два сына. Вот поэтому она, привычная к строгости, сейчас обнимает полусонную меня, пока мы домой едем на их «ЗИСе».

— Не отогрели Валю, — замечает тётя Зина. — Будто застывшая она у тебя.

— Только в небе оживает, — вздыхает папа, о чём-то негромко беседуя с дядей Олегом. — Ни подруг, ни друзей, со всеми ровно, только у меня в части…

— Оно и понятно, — кивает она, поглаживая меня по голове, как маленькую.

А мне не хочется отталкивать её руку, ведь очень ласково у неё получается, а я… Я устала от Калинина и сейчас вернулась домой. Утром обязательно поеду к маме, а потом надо будет Варе позвонить. И с аэроклубом…

— С аэроклубом уже решили, знаменитость ты наша, — улыбается мне тётя Зина, а я не понимаю её. — Заметка была о том, как школьница решает задачи по пилотированию, так что тебя с радостью «Испытательный» примет.

— Ой… — тихо реагирую я.

Это что-то из разряда сказок, потому что «Испытательный» — не аэроклуб. И выходят у меня сказки какие-то необычные, как будто и не проснулась ещё. Но тут может быть связь и с папиным вызовом, или же его вызов со мной связан как-то. Для Красной Армии невыполнимых задач не бывает, и логика, случается, что непонятна. Но пугаться мне лень, потому что ничего плохого не происходит.

Автомобиль останавливается у знакомого дома, пора вылезать. На дворе два часа ночи, луна светит с неба, а у меня ощущение внутреннего счастья: я домой вернулась. Меня не торопят, тётя Зина очень хорошо меня понимает. Затем, я, конечно, захожу в дом. Приветливо кивает никогда, кажется, не спящий дед за небольшой конторкой прямо у входа, и мы идём к лестнице. Лифт тут тоже есть, но ради пары этажей…

Квартира у Васильевых пятикомнатная, большая, поэтому мне место найдётся. Их сыновья, кстати, меня сестрёнкой принимают, отчего мне на душе тепло бывает. Но сейчас мне сонно, даже слишком, поэтому я не очень хорошо соображаю, а только падаю, куда показали, моментально уснув. И снится мне сегодня мама. Так давно она не снилась мне, и вот теперь я вижу её. Мы разговариваем, гуляя в Сокольниках, где ей так нравилось. Кажется, я в форме своей, только немного отличной — юбка имеется. Ну это понятно, мама не любила штаны на девушке.

А вот о чём мы говорили во сне, я, проснувшись, и не помню. Я просыпаюсь в руках тёти Зины, обнимающей меня. Почему она так, я сразу понимаю — плакала во сне, наверное. Но вот что меня беспокоит — мы о чём-то очень важном говорили с мамой там, во сне, а я не помню, о чём, совсем не помню, отчего плачется мне только горше.

— Держала, видимо, себя в руках, — гладит меня тётя Зина. — Ты поплачь, поплачь, я никому не скажу.

— Спасибо, — шёпотом отвечаю я ей.

Очень она меня хорошо понимает, как мама… Меня так только мама понимала, и вот теперь тётя Зина. Но пора успокаиваться, ведь день за окном давно. Надо вставать — зарядка, завтрак, и задачи на сегодня. Ну это папины термины, расписание военное такое. Мне же нужно вытереть слёзы, и… Тут тётя Зина сразу же снова чувствует меня и помогает усесться.

— Десятый час, — отвечает она на незаданный вопрос. — Мужчины вернутся через час, и тогда поедем.

— Спасибо… — сквозь не отошедшие ещё слёзы улыбаюсь я ей. — Ты такая… понимающая.

— Не думай об этом, Валюша, — гладит она меня ласковой своей рукой. — Лучше занимайся гимнастикой пока, а я чай согрею.

Я киваю, поднимаясь из постели. Судя по аккуратно сложенной на стуле форме, раздеться я забыла, так что меня тётя Зина раздевала. Ой, стыдобища какая! Взрослая же уже, а раздевали меня, как маленькую! Но долго себя упрекать я не хочу, занимаясь утренним комплексом упражнений. Сегодня мы к маме поедем, а завтра, наверное, в Сокольники… Или в аэроклуб? Вдруг разрешат мне завтра полетать? Или, может быть, даже сегодня? Надежда заставляет сердце сжиматься, и я более энергично выполняю упражнения.

Ну а после душа отправляюсь завтракать. Пара бутербродов, гречневая каша с маслом и исходящий паром чай в большой кружке. Настоящий чёрный чай, душистый, отдающий полевыми травами, что выдаёт добавки. Это тётя Зина любит — зверобой положить, боярышник, и не просто так, а чтобы мне легче было. Она понимает, что сегодня будет много слёз, потому что я еду к маме.

— А папа по делам? — интересуюсь, как могу, нейтрально.

— Формируется полк на новых самолётах, — объясняет тётя Зина. — куда его направят, пока неясно, зато известно, кого на командира.

— Так я и думала, что в Калинин больше не вернусь, — киваю в ответ. — Вот и хорошо. Значит, полгода где-то я с тобой, а то и дольше, если не надоем.

— Ты мне как дочь, — она понимает, что я шучу, но поддержать шутку не хочет, а я не желаю ранить её, поэтому с удовольствием глажусь. То есть она меня гладит, а я её не отталкиваю, потому что это приятно.

Сегодня у нас двадцать первое число, суббота. Надо связаться с Варей, например, по телефону, номер я не забыла ещё, и договориться встретиться, скажем, завтра. Сегодня я буду ужасной плаксой, а вот завтра уже и погуляем, и посидим в парке… Ой, к маме нужно платье надеть! А они все в чемодане наверняка измялись! Я быстро заканчиваю с завтраком, благодарю и спешу к чемодану, но он пуст.

— В шкафу всё лежит, а платье я погладила, — сообщает мне тётя Зина, даже не встав из-за стола.

Я возращаюсь, чтобы заобнимать чудесную женщину. Она действительно очень хорошая, ведь позаботилась обо мне, вещи разложила, погладила даже. Я не ребёнок, чтобы видеть в этом покушение на свою самостоятельность, совсем нет. Я вижу в её действиях заботу и, хотя не люблю, когда трогают мои вещи, не могу сердиться сейчас. Тётя Зина действительно как мама.

— Спасибо, — шепчу ей в процессе обнимания.

— Всё ладно будет, Синичка, вот увидишь, — в её устах моё школьное прозвище словно звание звучит. Вот как она так умеет?

Ничего, это просто грусть на меня напала. Она точно пройдёт, и буду я снова улыбаться и веселиться. Жалко, что папу, возможно, далеко переведут, но тут уже ничего не поделаешь — у него такая работа. А вот смогу ли я год без него? Если разрешат летать, наверное, смогу. Хочется, конечно, чтобы случилось чудо и его в Москве оставили, очень хочется, но…