Владарг Дельсат – Ласточки (страница 6)
Вот и сейчас я в столовой ложкой отбиваю своё имя морзянкой, вызывая улыбку поварихи. Отчего она улыбается, я знаю — не я первая. И вот тут в небольшое помещение, уставленное столами, за которыми военлёты обедают, сильно озадаченный папка входит. Я вижу его хмурое выражение лица, что значит — новости не самые хорошие ожидаются. Понимаю, что нужно подготовиться. А папка тем временем берёт и себе обед, усаживаясь рядом. Стучать ложкой я перестаю, стараясь поесть быстрее.
Пока он не поест, о чём-то спрашивать бессмысленно, поэтому я и молчу. Чувствую я, какие-то изменения грядут в нашей жизни, но хорошие или плохие— вот в чём вопрос. Судя по папиному выражению лица, нарушились какие-то планы, чего он очень не любит. Да никто такого не любит! Но это не неприятности, а что-то другое. Сегодня у нас среда, восемнадцатое июня. Я пытаюсь размышлять на тему того, что могло случиться, но кроме отмены отпуска ничего в голову не приходит.
— Меня вызывают в Москву на двадцать третье, — сообщает мне папа. — Формально для совещания по формированию, но Степан говорит — может статься, что и надолго. Ты как?
— Я с тобой, — улыбаюсь я, понимая, что отпуска не будет, но зато я к маме даже раньше попаду. На кладбище зайти смогу, а не туда, где она сейчас. — Я всегда с тобой, ты же знаешь. А там как будет?
— Я сейчас позвоню Олегу Яковлевичу, помнишь его? — спрашивает меня папа. — Там и узнаем, где ты поживёшь, пока не утрясётся.
Товарища Васильева я хорошо знаю, особенно его жену — тётю Зину. Она мне очень помогла тем летом, да и относилась всегда по-людски, как близкий человек, отчего я считаю, что меня примут. А предложение папкино имеет смысл: если его переводят, то пока он не обживётся на новом месте, я скорее мешать буду. Это если перевод, а если нет, тем более. Поэтому надо мне на всякий случай открепиться в комсомоле, ну и из школы документы забрать.
— Как ты думаешь, папа, — мне очень важно его мнение, — есть смысл документы забирать?
— Смотри, — вместо ответа он выкладывает передо мной лист радиограммы, записанной связистом: «Тов. Синичкину приказом номер… от 17.06.1941 г. предписывается прибыть в распоряжение Главного управления ВВС РККА не позднее 23 июня 1941 г.»
В распоряжение главного управления — это что угодно значить может. От вызова на разнос до назначения, но совершенно точно не совещание какое-нибудь. Шанс на то, что я неправа, есть, но, зная папу, маленький, потому что он сказал о дяде Степане из того самого главного управления.
— Тогда мне в школу нужно, — сообщаю я кивнувшему папе. — Мы когда едем?
— Послезавтра в ночь, — коротко отвечает он мне.
На поезде до Москвы тут часа четыре, если «в ночь», значит, мы в столице или ночью будем или очень ранним утром, когда все спят. Но у меня будет вся суббота и воскресенье ещё, чтобы… Варьке надо написать! Надеюсь, она в Москве и никуда на юга ещё не уехала. Точно надо!
— Доела? — интересуется папа, наблюдая за тем, как я смакую компот. — Тогда сейчас Степаныч отвезёт тебя в город… Или завтра с утра займёшься?
— Лучше завтра с утра, конечно, — вздыхаю я, принимая неизбежное: не летать мне сегодня птицей в небе. — Но ты всегда учил не откладывать напоследок.
— Умница, дочка, — хвалит он меня. — Тогда пошли.
Выглядящий пожилым водитель командира части. У него никого нет, только авиация, где служил его сын. Хотя бы так он хочет быть поближе, ведь иначе и жизнь для него смысла не имеет. Я его очень хорошо понимаю, ведь и сама такая, хотя в годах между нами пропасть целая. И вот он меня сейчас отвезёт в город…
— Тебя к школе? — интересуется Степаныч, когда мы отъезжаем.
— Спасибо, — киёваю я, погрузившись в мысли.
— В Москве-то тебе лучше будет, — вдруг говорит он. — Не приняла ты Волгу сердцем, рядом с матерью его оставив. Небось, и с подругами не всё просто?
— Непросто, — вздыхаю я, вспоминая Варю. — Очень непросто, так что не отъезд меня тревожит.
Он молчит, конечно, потому что всё понимает, а автомобиль в это время, слегка подпрыгнув на рессорах, пересекает трамвайный путь. Я смотрю на приземистые дома, подводы и маленькие, будто игрушечные, трамвайные вагончики, ничуть не жалея о том, что скоро уеду отсюда. Вещей у меня немного, в чемодан поместится всё или почти всё, да и не любительница я нарядов. Когда мама жива была, любила принарядиться, а потом незачем стало — для папы я любая хороша, папа же.
Вот и школа наша — двухэтажное здание, кажущееся сейчас вымершим. Два года я училась здесь, а нет у меня ощущения чего-то родного, как в Москве было. Не приняла я её, и она меня тоже, хоть обе мы не слишком и старались. Папа прав, так бывает. Поэтому, наверное, хорошо, что уедем. Вот отпуска жалко почти до слёз, но, наверное, просто, как дядя Стёпа говорит — не судьба. Ничего, не последний отпуск.
— Приехали, — сообщает мне Степаныч. — Давай, в добрый путь!
— Спасибо, — киваю я и, старательно натянув на лицо улыбку, вылезаю из «эмки».
Сначала надо к директору, затем только в комитет комсомола. Папина радиограмма у меня с собой, так что это не просто моё желание, а факт. Я несовершеннолетняя и отдельно от папы не встречаюсь, так что Клавдия Михайловна, заместитель директора, ничего сказать не сможет. Ей-то, может, и не понравится, но связываться с военными она не будет. Подлой она мне кажется, подлой и трусливой. Нет у меня доказательств, только ощущения, но…
Москва
«
По-моему, от меня были рады избавиться.
Поезд у нас в двадцать сорок, пассажирский номер сто один. Мы с папой уже на вокзале, и вся его эскадрилья здесь. Вчера нас провожали в его части, и столько было тёплых слов, а меня… В школе меня встретили холодно, в комитете комсомола равнодушно, но я не обиделась. А в папиной части — совсем иначе. Меня обнимали, форму подарили, и шлемофон ещё! И очень тепло прощались, как будто я действительно им близкая. И вот от этого контраста я и расплакалась.
— Может, ты и прав, — вздыхаю, глядя вдаль. — Закончу в Москве, если…
— Зина тебя, как дочь, любит, — всё отлично понимает папа, все мои недоговорённости. — И школа твоя там поблизости…
— И школа моя там поблизости, — киваю я, припоминая, где живут Васильевы. — Раз уж мне так сложно оказалось.
— Лётную книжку не забыла? — спрашивает папа и улыбается затем. Да, я бельё забыть могу, а её никогда!
С лётной книжкой тоже подарок получился — по-моему, даже самый большой мой подарок. Мне проставили полное окончание курса с разрешением самостоятельного пилотирования. А ещё вписали и технические, и штурманские, поэтому меня в любой аэроклуб примут, не глядя даже на возраст. Обычно так не делается, но у лётчиков свои правила.
В Москву я озорства ради в форме еду — в штанах, гимнастёрке и пилотке моей. И документ есть о праве ношения формы, командиром части подписанный. Обычно-то нельзя, конечно, но мне, получается, можно. Не так это комфортно в поезде, как в платье, но зато красиво, по-моему. Зинаида Павловна иначе считает, но мне так хочется.
Я не глупая девчонка и понимаю, что до лётчика мне ещё очень далеко, но, во-первых, в училище научат, а, во-вторых, в аэроклубе с такими допусками у меня будет больше практики. В Москве просто здоровский аэроклуб есть, а если и не возьмут, то всегда можно к дяде Стёпе напроситься. То есть варианты есть. Да, я вся стремлюсь в небо, всё во мне стремится туда, потому и мечтания у меня такие, но папа говорит, что это не плохо, а просто есть.
Громко лязгнув сцепками и противно заскрипев тормозами, поезд останавливается. У нас полчаса, чтобы забраться внутрь. И билеты, и плацкарта купейная у папы, конечно. Ему, как командиру, положено с комфортом ездить, ну и я с ним, как же иначе?
— Ну, пора, — вздыхает папа, а лётчики принимаются меня обнимать.
— Держись, Валя! Вспоминай нас! — говорят они на прощание, а я чувствую подступающие слёзы.
— Я вас никогда не забуду! — обещаю я им. — Мы обязательно встретимся!
— Встретимся! — слышу я в ответ и, успев только взвизгнуть от неожиданности, вдруг оказываюсь в тамбуре вагона.
Спустя мгновение тут же обнаруживаются наши с папкой чемоданы, а затем, наобнимавшись, заскакивает и он. Купе у нас третье, а вагон жёсткий. Вот зачем ради четырёх часов пути… Впрочем, мне действительно так комфортнее — просто смотреть в окно на ночь. А ведь и ночью, бывает, летают. Интересно, как это? Надо будет уговорить кого-нибудь показать, как оно бывает ночью.
Вагон полнится весёлыми голосами, за окном своего командира провожают те, к кому я привыклаза два года. Мгновенно приняли они тогда меня, старались показать свою поддержку, приобнять, но не грубо, а как дочь. Наверное, поэтому мне было не так больно тогда и очень хочется плакать сейчас. Я откуда-то знаю — в Калинин мы не вернёмся. Он станет такой же строчкой в моей биографии, как и многие другие города, ведь я дочь командира, а они на одном месте не сидят.