Владарг Дельсат – Ласточки (страница 5)
— Товарищ бригадный комиссар! — начинаю я доклад, сводящийся к тому, что воспитанница для испытания явилась.
— Вольно, воспитанница Синичкина, — улыбается мне совершенно незнакомый бригадный комиссар, а затем подходит, берёт руками за плечи и заглядывает в глаза. Взгляд его тяжёлый, острый, пробирающий до печёнок. — Так вот ты какая…
Тут главное молчать, потому что приказа открыть рот не было. Что ещё интересно — дверь в класс распахнута, за ней я вижу и учителя, и даже директора, при этом оба бледные какие-то. Наш класс сидит, готовится… Вот кого стоит пожалеть: они такого и не видели никогда, Калинин не Москва. Ну вот, мне приказывают приступить к испытанию, а внутри…
— Товарищи, сейчас Валентина покажет вам, как физика может помочь в жизни и работе, — директор не слишком уверенно говорит. — Прошу.
И начинается то, через что меня вчера прогнал папкин механик. Только намного мягче получается и спокойнее. Я же, придя в себя, докладываю, как на параде. Тут действительно так надо, ведь у самой двери я вижу очень характерно выглядящего дядьку с блокнотом в руке. Значит, обо мне узнают многие, и это может помочь и авиации, и лично мне. Всё же зачем это сделано?
Причин может быть несколько: подготовка к праздникам, какая-то программа или же просто изображение пути девушки. Хотя девушек-лётчиц хватает, почему тогда я? Совершенно непонятно, хоть и может объясняться простым «хочу». Но я ненужные вопросы задавать не буду, мне в следующем году в училище поступать, а там что угодно помочь может. Так что…
Небо
«
А вот с кроссом у меня случилась неожиданность. Товарищ комиссар обратил внимание на то, что «спортивная смена» у меня уже есть и бежать кросс мне, во-первых, не нужно, а во-вторых, ещё и не слишком честно, поэтому папа везёт меня сейчас на аэродром. Ещё целая неделя, даже десять дней, и потом мы поедем к маме. Папка обещал!
Эксперимент со мной разрешили, но именно «воспитанницей» я не называюсь, потому что есть живые родители. Теперь я просто — без звания, но с разрешением находиться и учиться в части. Ну и стаж, конечно… Как закончу школу, меня совершенно точно возьмут в лётное училище, а вот там уже и будет самый главный экзамен — стать лучшей. Поэтому пока обо мне газеты не напишут. Точнее, напишут, но специальные. Как-то так я поняла товарища комиссара. Ну а мне-то что? Мне главное, чтобы летать разрешали, а всё остальное неважно. И папка это знает, даже слишком хорошо, поэтому сейчас мы едем в часть.
У всех уже каникулы, а у меня сегодня будет штурманская подготовка. Будут учить, как правильно определять, где самолёт находится. Это правильно, истребителю это очень нужно! Я рада тому, что учить меня разрешили. Ну а то, что не в аэроклубе, так товарищи сказали, что нужно показать умение армии кадры ковать, очень нам это понадобится, «если что». Хотя что может случиться после вчерашнего заявления ТАСС, я себе не представляю.
Впрочем, это не так важно, ведь я сегодня и полетаю ещё, и поучусь чему-то нужному, а это совершенно точно важнее, чем в кино идти, хотя я б сходила. Но,выбирая между кино, пляжем и небом, я всегда выберу небо. И папа знает, что я его выберу. Пусть кто-то считает, что это не слишком правильно, но для меня нет ничего важнее его.
Странно, на самом деле… Я будто плёнкой невесомой отделена от моего нынешнего класса. И хоть отношения у нас ровные, подруги есть, друзья, но всё не то. А вот Варька прислала вчера письмо просто сказочное. Читаю его,и кажется, будто рядом она сидит, мне рассказывает обо всём. И новости… Иванова опять попалась на списывании, теперь её прорабатывать будут, Витицкий уходит после девятого класса на завод — у него отец приболел, Александров разбился на планере… Будто здесь они все, рядом. Очень надеюсь я со старым своим классом встретиться, когда мы в Москву поедем. Сначала-то на кладбище, к маме, а потом и встречусь со всеми, скучаю я…
Думала, что расстаться просто будет, а вот и не вышло у меня такого. Новый класс-то меня принял и не принял одновременно. Трудно это объяснить, потому что всё на ощущениях моих да на мыслях, но вот как объяснить, я не знаю. Впрочем, сейчас надо на учёбе сосредоточиться, чтобы затем в училище быть лучшей. И по теоретическим предметам, которые можно просто заучить, хоть я так делать и не люблю, и по практическим, где может решить только опыт. Интересно, зачем политуправлению нужно, чтобы девушка стала лучшей?
Тайны какие-то вокруг меня, ну да ничего. Папа говорит, что всё в порядке, значит, так оно и есть, а мы двадцать пятого июня уже и в отпуск поедем. В Крым! Будем купаться, есть много фруктов и радоваться жизни. Абрикосы там, говорят, прямо на деревьях на улицах растут, и персики ещё, и сливы тоже! Можно идти, срывать и есть сразу, здорово же?
Каких-то десять дней осталось, неужто не выдюжу? Что-то мне не по себе в последнее время. То грустинка закатится, то вот такое состояние усталости, хотя не с чего, вроде… Наверное, права Зинаида Павловна: надо мне отдохнуть. Поплескаться в море, забыть обо всех заботах, представить, что мама рядом, просто отошла на минуточку… Вот оно — я о маме тоскую. Хотя, может быть, я тоскую сейчас, потому что мне плохо внутри, а не наоборот?
Автомобиль въезжает почти на поле, хорошо видны стоящие в капонирах самолёты, и останавливается, а я чувствую, что нет у меня сил покинуть машину. Хочется свернуться в клубочек и поплакать, как тогда, два года назад. Но папка меня действительно хорошо знает. Он выходит из машины, открывает мою дверь и улыбается очень понимающе.
— Ну чего ты, Валюша? — с теми же интонациями, что и Зинаида Павловна, произносит папа. — Твой самолёт ждёт, пойдём, ему в небо хочется.
И будто тёплой волной омывает меня — в небо! Я выскакиваю из автомобиля, устремляясь к самолёту, уже подготовленному улыбчивым механиком. Все они тут меня знают… Вот странно, в этой части папа тоже два года всего, а всех знает, и его тоже, а меня вообще как облупленную. А вот в школе почему-то так у меня не вышло. Надо будет папу спросить, отчего так случилось, но потом, потому что сейчас меня ждёт небо.
Влезая в парашют и подгоняя лямки, я уже улыбаюсь, потому что меня зовёт эта бесконечная синь. Погода прекрасная, небо нависает, тщась обнять, прижать к себе, будто я его облачко, и все грустинки кажутся глупыми. Вот миг, и я в знакомой кабине, готовая уже приступить к запуску двигателя. Со мной сегодня летит один из штурманов эскадрильи, он будет мне всё в воздухе рассказывать, потому что так сказал мой папа.
Рычаг газа чуть трогаю, совсем немного, до положения «малый газ». За ним наступает пора рычага управления зажиганием, его нужно в крайне левое положение, затем шалтер, так заслонка воздушная зовётся… Руки летают, перещёлкивая, а на лице моём улыбка. Все предстартовые процедуры я знаю очень хорошо и совсем даже не задумываюсь.
— От винта! — кричит механик и резко прокручивает винт.
Я перевожу рычаг газа вперёд и слышу, как, чихнув пару раз, заводится мотор моего «утёнка». Регулирую заслонку и слушаю, потому что по инструкции, да и по наставлению положено. Давление масла в норме, двигатель отлично работает, а сигнальщик флажками показывает «на взлёт». И я сама внутри стремлюсь в небо вместе с моим самолётом.
И вот прогрев закончен, моя машина начинает сначала медленно, затем быстрее скользить в сторону взлётно-посадочной полосы, хоть и может взлететь прямо с места. Но не положено взлетать с места, не тайга тут какая-нибудь, а приличный авиационный полк. Я застываю на мгновение, поглядывая за сигналами, а затем уже сдвигаю рукоятку газа, отчего мой «У-2» начинает разбег. Он торопится, хочет поскорее стать крестиком в небе, а я сама стремлюсь туда, в бесконечную синь, вместе с ним. Мы наконец отрываемся от земли, а я чувствую счастье. Просто бесконечное необъяснимое счастье.
Небо! Я лечу к тебе, небо!
***
Я летаю, много летаю в эти дни, а на земле мне ещё рассказывают, как именно можно понять, где самолёт находится. О тумане рассказывают, об ориентирах, и я всё запомнить пытаюсь, потому что истребителю это очень нужно. А уж слушать о разных случаях и того интереснее. Папа, оказывается, встречался с самой Фальковой! Она Герой Советского Союза! Самая известная женщина во всей стране, штурман. Вот о ней куча историй есть, которые я впитываю буквально как губка.
Каждый мой день проходит более-менее одинаково, я уже и втягиваюсь постепенно, но вот в среду… Я привычно уже занимаюсь в классе, где меня учат азбуке Морзе. Тяжело я её запоминаю, но что-то уже на приёме разобрать могу. Зачем мне морзянка, я не спрашиваю, раз сказали «надо», значит, так положено. Постепенно она сдаётся мне, особенно когда лётчики начинают подсказывать мелодии. Если пропевать, то тире и точки никуда не деваются, а запомнить проще.