Владарг Дельсат – Ласточки (страница 4)

— Всё ты отлично знаешь, — улыбается он. — Так что пойдём.

И вот он меня ведёт в штаб. Ведёт — значит, нужно, а я вспоминаю утреннюю встречу с одноклассницей. Я ждала папу, увидев Ирку, она спешила на свидание. И вот сейчас иду за механиком, а мне вспоминается наша встреча. Я в военной форме у машины жду, а она в ярком летнем платьице покосилась только на меня и, не здороваясь,унеслась к своему Павлу.

Да, военная форма не делает меня красивой, зато она удобная, особенно в полётах, и я к ней привыкаю. Именно каждый день ходить привыкаю. Товарищ замполит говорит, это нужно для того, чтобы в грязь лицом не ударить. Как одно с другим связано, совершенно не понимаю, но пусть будет, ему же виднее! Вот завтра экзамен сдам последний и буду уже летать каждый день. Ну, я надеюсь на это. Положена же мне награда за отличное окончание девятого класса?

— Постой тут, — просит меня механик. — Я мигом.

И я остаюсь у дверей штаба в полном недоумении. А вокруг меня лето — зелёная трава, жаром пышет солнце, притягивает взгляд небо. Я смотрю, но будто не вижу аккуратных домиков казарм и хозяйственных построек, выстроившихся как по линейке на стоянках истребителей, и мне кажется, всё моё существо стремится в небо. И мысли мои все о нём. Не умею я природу ценить, наверное…

Мама хорошо умела рассказывать о том, что нас окружает, в её словах оживали и облака, и деревья, и даже осенний листок кружил вальс, а не направление ветра показывал. Но мамочки больше нет, а с ней, кажется, из моей жизни ушла и эта красота, оставив после себя только небо. Прекрасное, глубокое, будто втягивающее в себя, зовущее остаться навеки. «Отчего люди не летают, как птицы?»4[3]

Со смертью мамы многое ушло из моей жизни. Я очень хорошо помню тот самый день. Я отпросилась из школы, чтобы проведать маму в больнице. Она была жива, когда меня наконец пустили в отделение. Её последние слова: «Летай, моя синичка», — я запомнила навсегда. Её наказ мне — летать. А потом мамы не стало. Как-то вмиг, ведь только что мы говорили, она даже улыбаться пыталась, а потом вдруг раз — и всё. И солнце померкло, трава стала серой, ветер замер, и весь мир будто вмиг замёрз, хотя было жарко…

Я не вижу красоты природы, отчего сочинения мои блёклые и механические, не ем мороженого, живу небом… В моей жизни есть только двое — папка и Варя. Это ведь она тогда была рядом, у неё на плече я выла от нестерпимой боли, поселившейся в груди. Если бы не она, кто знает, что было бы со мной. Варя мне как сестра. Но затем пришлось переезжать и мы долго прощались на вокзале. А в новой школе всё уже было не так…

— Валюша, ну чего ты? — я слышу голос Зины Павловны, докторши из медчасти, и в тот же миг обнимают меня её руки. — Пойдём, моя хорошая, пойдём.

— Нельзя, — отказываюсь я, пытаясь сдержать слёзы, ведь эти объятия такие… — Сказано здесь ждать.

— Вот ведь ироды, — она рывком открывает дверь штаба и, увидев дежурного, сообщает ему: — Командирам передашь, Валя у меня, ясно?

— Ясно, товарищ военврач! — чётко отвечает дежурный.

Не знаю, как она сумела почувствовать, но теперь Зина Павловна увлекает меня к себе, а перед моими глазами мама стоит. Как она улыбалась, как радовалась и сердилась, как командовала даже папой! Её лицо, её улыбка. И чувствую я, что сейчас просто разревусь, как маленькая. Вот что на меня нашло?

— Маму вспомнила Валюша, — ласково произносит доктор. — Пойдём, поплачешь у меня, полегчает нашему солнышку.

— Почему солнышку? — не понимаю я.

— Потому что в небе живёшь, прямо как солнце, — улыбаясь, говорит она и заводит меня в помещение санчасти. — Маня, ну-ка организуй нам чаю с мятой и сладость какую-нибудь. Видишь, дочка полковая маму вспоминает.

— Ой, мамочки! — совсем молоденькая медсестра сразу же начинает шевелиться, а меня усаживают на кровать.

— Ты очень взрослая, Валюша, — объясняет мне Зина Павловна. — Но все же ребёнок ещё. А всякому дитю тяжело без мамы. Расскажи мне и поплачь, всё легче будет.

— Я не знаю почему… — пытаюсь объяснить ей, но это, наверное, и не надо.

Вот тот факт, что меня полковой дочкой называют, с ходу удивляет сильно, потому я плакать раздумываю, пытаясь всё же понять, отчего на меня со вчера грустные мысли напали. Приближается годовщина — может быть, поэтому? Или я просто устала? Не знаю… Но сейчас тётя доктор полечит меня, и я буду снова счастливо летать. Эта хандра, она временная.

— У тебя завтра последнее испытание в школе? — негромко спрашивает меня доктор.

— Да, — отвечаю коротко, ещё не придя в себя.

Неужели она права и я ребёнок ещё? И реагирую так именно поэтому — мне хочется маминого тепла, объятий… Но положа руку на сердце, разве это не так?

***

Папа вчера долго сидел со мной и молчал, а потом взял на руки, как в детстве, и унёс домой. В автомобиль сначала, конечно, а домой уже потом. Принёс, уложил в кровать и долго гладил по голове, как тогда, два года почти назад. Всю ночь мне ничего не снилось, как будто закрыла глаза, открыла, а уже и утро. Зарядка, завтрак, школа…

Вчерашняя тоска ушла, исчезла, будто смыла её чаем с мятой докторша папкиной санчасти. Зинаида Павловна мне показала вчера, что постоянно себя в руках я не удержу. Значит, иногда надо давать волю моей внутренней Вале, которой очень плохо без мамы, но радостно в небе. Надо давать ей волю. Так я думаю, выполняя упражнения специального разминочного комплекса.

— Валя, ты когда заканчиваешь? — ловит меня папин вопрос у самой двери в ванную комнату.

— Думаю, скоро, а что? — интересуюсь в ответ. — Погоди минутку!

Я прыгаю под душ, задумавшись о том, почему папа спрашивает. Быстро помывшись, выскакиваю обратно. На столе уже готов завтрак, и сегодня он плотнее, чем обычно. Уже любопытно, что задумал мой папа. Но тысячу вопросов не задаю — время. Приступив к завтраку, продолжаю раздумывать, ведь непонятна сама суть вопроса. Прикидывая так и эдак, я не выдерживаю.

— Пап, ну скажи! Ну скажи, папа! — молю я его.

— Я тебя отвезу в школу, а там тебя сюрприз ждёт, — усмехается папа, но потом задумывается, подмигивает мне и продолжает: — Форму надень.

— Заругают… — с сомнением произношу, но вижу его жест и удивляюсь. — Что?

— Ты воспитанница авиаполка, — объясняет он. — Имеешь право носить.

Что-то мне происходящее сказкой кажется, как будто проснусь — а там всё небывальщиной станет. В школу положено в школьной форме ходить, но и о статусе воспитанницы правда. Но я думала, это только на бумаге… Ну, для стажа. Хотя так со мной папа шутить не будет, он не Витька Шмыгаль из старой моей школы с его глупыми шутками. Значит, что-то готовится, но что? Непонятно.

Впрочем, папка ещё ни разу меня не обманывал, поэтому я надеваю форму: штаны, гимнастёрку, сапоги. Ремень ложится правильно, я его подтягиваю, пилотка сверху, и я готова. Петлицы у меня, разумеется, чистые, но вряд ли дело в этом. А вот в чём — судя по всему, в школе узнаю. От любопытства меня того и гляди разорвёт. Папа кивает, показывая на дверь, и я, конечно же, спешу на выход, думая только о том, что мне скажут учителя на такую демонстрацию.

Кажется мне, что демонстрация нынче не у меня. Я понимаю это, когда вижу несколько автомобилей прямо у нашей средней школы номер один. И не только «эмки», но и «ЗИС», и ещё одна, непонятная какая-то. Значит, у нас нынче гости, а учитывая, что у машин трутся люди в форме, то испытание у меня будет необычным. Может ли так быть, что вчера меня к нему готовили?

— Приехали, — констатирует папа, оглянувшись на меня, и быстро инструктирует: — Вести себя по уставу, ничего не пугаться, ясно?

— Ясно, — киваю я. — А…

— Потом, — отрезает он, открывая дверь.

У нас с папой абсолютное взаимопонимание, он будто мысли читает. Поэтому, наверное, я рот закрываю, выхожу из автомобиля, оправив одежду, надеваю пилотку, выпрямив её. Если судить по сказанному папой, гости имеются, они по мою душу и довольно высокостоящие. Не командующий, но мало тоже не будет. Значит, мне нужно показать не только знание физики, но и военную себя. Хотя военная из меня, как из «утёнка» бомбардировщик…

— Готова? — коротко спрашивает папа.

— Да, — киваю я, становясь серьёзнее.

Значит, сейчас будет то, что во всех частях театром называется. Будь я помладше, приняла всё за чистую монету, но сейчас-то я много чего знаю, слышала ещё больше, да и с военными постоянно, так что не удивляюсь. Суть театра обычно такая: большому начальнику показывают нечто замечательное. Ну вот сегодня этим замечательным буду я. Почему бы и нет? Тем более что всё равно не спрашивают.

Главное, не рассказывать это в такой форме, ибо НКВД не спит. Так что сейчас будет строевой шаг, готовность умереть за Родину и «ура» перед строем. За Родину умереть я готова, если нужно будет, я же комсомолка, но вот всё остальное… Это не хорошо и не плохо, просто так принято в армии. Можно сказать, традиция. И несмотря на то, что я верю в нашу армию и флот, традиции лучше соблюдать.

Вот с этими мыслями я и перехожу на строевой шаг, насколько меня смогли товарищи лётчики подтянуть, едва завидев петлицы командиров, собравшихся у класса, где мне предстоит сдавать свой очередной экзамен. Последнее в этом году школьное испытание и первое в качестве воспитанницы, судя по тому, что я вижу. Итак, выбрать самого старшего по званию. На зрение я не жалуюсь, поэтому самого главного вижу сразу же, пока иду. Тут же понимаю, какую ошибку чуть не совершила, не заметив сразу красную звезду с серпом и молотом, нашитую на обоих рукавах выше обшлага.