Владарг Дельсат – Ласточки (страница 3)
Выйдя на школьный двор, оглядываю двухэтажное здание школы, застывшее посреди зелени. С улицы слышится позвякивание трамвая, вокруг птицы поют, радуясь лету, а над всем этим висит голубое — ни облачка — летнее небо, будто обнимая, как мама. Мама… Надо будет папу попросить в отпуск в Москву съездить — к маме. Мне ей столько надо рассказать! И пусть она не ответит, но разве ж это главное? Мамочка…
Неожиданно для себя я всхлипываю, сразу же быстро оглядываясь — не видел ли кто? Но школьный двор пуст — младшие совсем не здесь, а старшие ещё на испытаниях. Отчего-то настроение становится на мгновение минорным, но я быстро беру себя в руки, изменив тем не менее планы. Отправлюсь-ка я сейчас к папе. Если и нельзя полетать будет, то хотя бы посижу в тени крыла. Хочется мне сейчас этого, просто очень.
В Москве бы Варька меня сейчас утащила в кино, а тут вот настолько близких друзей у меня пока не случилось. Это потому что времени, наверное, мало прошло, ведь с Варей мы с детства самого дружим. И родители наши всегда вместе летали, а вот в этот раз что-то не вышло у её отца, так и получились мы по разным городам.
И, приняв решение, я иду к трамвайной остановке.
***
Папка сегодня не летает, поэтому мы сидим сейчас с ним под крылом учебного самолёта на самом краю поля и разговариваем. Я уже переодета в привычную форму — штаны, гимнастёрка, потому что в платье на аэродроме неудобно, отчего сижу вполне комфортно, без опасений, что подол задерётся. Папа грызёт травинку, глядя вдаль, куда-то в сторону от города, где виднеется лес.
Я синими глазами в папу пошла, а густыми светло-русыми волосами в маму. Папа у меня, как богатырь, плечистый, высокий, а я пока не очень длинная получаюсь, но это и хорошо — в любой самолёт помещусь. Я очень люблю такие моменты посиделок с ним. Дома-то можно чай заварить с баранками, но вот так, рядом с самолётами, мне нравится больше. Будто нет никого в мире — только папка и я.
— Будет, дочка, — вздыхает он на мой прямой вопрос. — По слухам, пятнадцатого чуть не началось, да изменилось что-то, так что точно будет, и, наверное, скоро.
— Ты поэтому торопиться начал? — интересуюсь я.
— Ты пойдёшь летать, я тебя знаю, — усмехается папка, обняв меня за плечи. — Не знаю, как, но своего обязательно добьёшься.
— Так меня и пустили, — вздыхаю я, хотя примеры, конечно, в газетах есть.
— Кто знает… — он вздыхает, прижав меня к себе, отчего я счастье ощущаю. — Как отец, я бы не пустил тебя никуда, но… Я тебя знаю.
Он меня действительно хорошо знает. Если будет хоть какая-нибудь возможность, я рванусь в небо, тут он прав. Да только если война какая-нибудь и случится, то я просто не успею — ведь всё за пару месяцев закончится. Наша армия самая сильная в мире, она быстро любого агрессора отучит нападать, так что готовиться, наверное, надо, но в моём случае я буду только грустно вздыхать и за папу беспокоиться.
— Пойдём, дочка, — внезапно прервав наши посиделки, приглашает меня папа.
И я вскакиваю, конечно, потому что он же не просто так зовёт! А папа шагает к столовой, как будто чувствует, что я уже проголодалась. Я поспеваю за ним, хотя это трудно — шаг у него широкий, идёт он быстро, ведь ему так привычно, а я скачу следом, как собачка на верёвочке. Вот такая у меня сейчас ассоциация смешная. Значит, меня сегодня в части покормят. Интересно, а что будет потом?
Я не очень хорошо поняла объяснения заместителя командира по политической работе вчера. В той части, что меня будут учить летать хорошо, то понятно, а вот всё остальное — не слишком. Что значит «участвовать в работе полка»? Как именно? Вот это и неясно. Но сейчас я вижу группу военлётов, подходящих туда же, к столовой, и среди них даже знакомые мне. Уже думая радостно подбежать к ним, я вспоминаю, что мне папа говорил о военной службе, поэтому пытаюсь идти строевым шагом, вмиг от папы отстав. А он по-военному здоровается с сослуживцами и останавливается, явно меня поджидая. И тут я понимаю — это проверка. Моей решимости, моей готовности, моего понимания оказанного доверия.
— Здравствуйте, товарищи, — здороваюсь, встав по стойке «смирно», насколько я её понимаю.
— Здравствуйте, товарищ воспитанница, — слышу в ответ. — Да, командир, ты прав, — это дядя Сеня говорит, он старший лётчик в папиной эскадрилье. — Вольно.
А затем мы все в столовой оказываемся, где я получаю полную тарелку густого наваристого борща, поверху которого сметана плавает. Усевшись рядом с командирами, делаю вид, что всё происходящее меня никак не касается, но слушаю, конечно. А папка объясняет, с чего это я вдруг воспитанница и почему именно так. Вот тут очень интересно — меня можно было иждивенкой при отце записать, но товарищ замполит счёл, что именно воспитать лётчика в части, да ещё и девушку — это очень хорошая мысль, которая может показать, что и другие авиационные полки могут делать то же самое.
— Но есть же аэроклубы, — возражаю я, не сдержавшись. — Там тоже готовят и лётчиков, и парашютистов.
— Есть, — соглашается неизвестно откуда взявшийся Иван Петрович. — Ещё как есть! Но мы хотим доказать, что передавать опыт можно прямо в ежедневной работе, понимаешь меня?
— Не очень, — честно признаюсь ему. — Но вам виднее, значит, потом пойму.
— Умная она у тебя, — смеётся замполит. — Про кросс все помнят? Валя бежит с первой эскадрильей.
— Не со школой? — сильно удивляюсь я. — Но…
— Нет, — качает он головой. — На кроссе будут корреспонденты… Понимаешь?
— Ой, — реагирую, едва не подавившись картофелиной из борща.
Да, получается, что бежать я должна с эскадрильей. Я же не малышка, всё отлично понимаю — корреспонденты напишут хорошо, будет и мне проще потом. С женщинами в авиации, на самом деле, не всё просто, поэтому папа и решил мне помочь. И командиры тоже решили, ну а то, что замполита при этом погладят, разве ж плохо?
В аэроклубе я летала не совсем законно. Во-первых, лёгкая, во-вторых, рано. А здесь, получается, решили всё по правилам сделать. Не знаю, насколько это правильно, но, если начнутся проверки, я себя показать должна. С самой лучшей стороны! Иначе же у папы неприятности могут быть, а этого мне очень не хочется.
— Тогда, выходит, мне не только летать надо учиться, — понимаю я, давя опять непонятно откуда взявшуюся грустинку.
— Умная она у тебя, — повторяет Иван Петрович. Папе очень нравится, когда меня хвалят, да и мне, что скрывать, тоже.
Результатом этого обеда становится строевая подготовка. Мне кажется, старшие товарищи решили проверить, насколько я готова делать не то, что хочется, а то, что надо. Но это они зря, потому что я же с самых юных лет по аэродромам и очень хорошо это слово знаю. Папка явно опасается, кстати, что я обижусь, поэтому, наверное, объясняет мне:
— Всё начальство любит, когда красиво ходят, правильно стоят и докладывают, — говорит он мне, пока мы к самолётам идём. — А тебя будут показывать, так что сама понимаешь…
— Я понимаю, папа, — киваю в ответ на его слова. — Я же не маленькая.
— Не маленькая ты моя, — отчего-то вздыхает он.
Как они со школой решат, вот в чём вопрос, ведь у меня ещё десятый класс впереди. Но думаю, что всё за лето оформят и мне расскажут. Так что много размышлять не надо, а надо мне сейчас… Думаю, папка занятие мне найдёт. Учитывая, что идём мы к самолётам, а летать по времени не положено, то, наверное, к механикам направит? Или ещё куда-нибудь? Любопытно мне очень-очень!
Надо будет потом посмотреть, нет ли письма от Вареньки. Очень мне любопытно, как у неё с Ваней — серьёзно или так просто? Так-то он парень серьёзный, но кто же знает, что у мальчишек в головах!
Без мамы
День десятого июня пролетает в сплошной учёбе — я повторяю физику. Запоминая почти наизусть главу за главой, я учу эту механику с электрикой, и когда уже устаю так, что ничего не понимаю, ко мне подходит кто-то из механиков. Я даже не сразу понимаю, кто это, но здоровый дядька подводит меня к самолёту, показывая: «садись». И я покорно залезаю.
Вот только оказавшись в кресле, чувствую, как вдруг уходит усталость. Будто меня сам самолёт лечит, подбадривает и, подрагивая элеронами, очень хочет в небо. Но мне нельзя сейчас — я к полёту не готова. Зачем же меня усадили-то? С утра папа забрал меня с собой, потому я на поле учу, а не дома, но разницы для меня никакой, не отвлекаться я умею.
— Ну-ка, воспитанница, — звучит басовитый голос папкиного механика, — расскажи мне, что происходит, если повернуть этот рычажок.
— Магнето является источником искры, — начинаю я доклад, рассказывая, для чего искра нужна и как это всё выглядит с электрической точки зрения.
— А если у тебя заглох двигатель и не работают приборы, что делать нужно? — продолжает расспрашивать.
И я рассказываю всё подряд. И как чинить, и как приземляться, и где в проводке что находится, а он всё кивает. И вот тут я понимаю: это ведь то же самое! Вот замкнутая цепь, вот разомкнутая… Осознав практическое применение того, что учу, я улыбаться начинаю, а механик берёт учебник мой и принимается задачки с самолётом ставить. Одну просто за другой! И я всё решаю! Иногда мне нужно посчитать, для чего на свет карандаш и блокнот появляются, но проблем у меня не вызывает ничто.