Владарг Дельсат – Ласточки (страница 11)

Неделя войны уже за спиной, а сводки всё ещё туманные очень, и понять из них можно мало. При этом тётя Зина хмурится, когда читает. После школы мы с Варей очень уставшие, но обе довольные очень, ведь мы учимся новому. Вот и сейчас сидим за ужином с тётей Зиной, рассказывая о произошедшем за день, и её слушаем, а вот затем я и задаю свой вопрос.

— Понимаешь, Валюша… — она некоторое время в задумчивости смотрит поверх моей головы, будто сомневаясь, говорить или нет, — о победах кричат громко, а вот о поражениях…

— Значит… — я в неверии поднимаю на неё взгляд и вижу только тоску в глазах этой женщины, не побоявшейся сказать мне. — Я никому не скажу!

— Умница ты, Валя, просто умница, — кивает тётя Зина. — Что у вас слышно?

— У нас через две недели будут ночные полёты, — сообщаю ей. — Так здорово! Я никогда не летала ночью, но товарищ Воронцова говорит, что учиться будем!

— И я с тобой, — вздыхает Варя, ведь идея не спать ночью ей совсем не нравится.

— И ты со мной, — обнимаю я её. — Представь только, летняя ночь, тишина, и ту-у-ут!

— Ага, — кивает она, прикрыв глаза. — Писем нет совсем, и хоть времени немного прошло, а что-то тревожно мне.

— Всем тревожно, девочки, всем, — тётя Зина о чём-то задумывается. — Ну тогда сделаем так: вы когда на аэродроме ночью будете, я в госпитале оставаться стану. А то чего это я одна буду в квартире?

И я понимаю, что ей просто страшно одной оставаться. Хочется остаться, изменить решение, да поздно уже, нас в расписание поставили. Так что недели две так полетаем, а потом опять нормально будем. А там, глядишь, и война закончится, вернётся папка, я в школу отправлюсь, а после неё и в училище. И Варьку на лётное уговорю, а как же! Будем вместе летать…

Мне даже ночью снится, как мы с ней летаем, только почему-то на бомбардировщике, огромном, как автобус. Летим, а вокруг никого, только снежные поля до горизонта, и не видно совсем ничего. Вот такой у меня странный сон… Но утром мы быстро собираемся и, привычно уже чмокнув тётю Зину в щёчку с обеих сторон, уносимся на аэродром. Мы едем в метро, затем в трамвае, а дальше только пешком до самого места, где нас уже ждёт учёба.

Я не задаю вопросов о том, зачем меня так интенсивно учат, да ещё и наравне с другими курсантами. Если товарищ инструктор считает, что так правильно, значит, так оно и есть, меня к этому папа приучил. Есть такое слово «надо», а так как я очень люблю летать, то должна уметь. Так товарищ Воронцова говорит, а кому, как не ей, знать.

— Синичка, иди-ка сюда, — зовёт меня та, о ком я только что думала. — Сейчас полетаешь с товарищем, — показывает на совсем юного парня ничем не примечательной наружности. — Как со мной в первый раз. Поняла?

— Есть! — взвизгиваю я, радостно заулыбавшись, и кидаюсь к самолёту.

Получается, неделю уже я летаю самостоятельно. Обычно со мной инструктор, она меня разным «штукам» учит, но иногда я уже и совсем одна лечу. Кажется, небо радуется мне в любом качестве, а я просто счастлива управлять послушным «утёнком». Интересно, а если на истребителе попробовать, у меня получится? Вот я проверяю самолёт под улыбками техников — они привыкшие уже, а пассажир тем временем залезает в кабину. Я прыгаю на крыло, чтобы сначала проверить его ремень — не дай Маркс, выпадет, ну а оттуда и в кабину залезаю.

Сегодня ветрено. Порывистый ветер, но несильный, лёгкий очень, а на высоте его, скорее всего, и вовсе нет, но пассажир этого не знает. Вот он какой бледненький, не доверяет молоденькой девчонке. Другие курсанты, которые уже видели, как я умею, делятся впечатлениями. Я же запускаюсь и спокойно рулю к полосе. Ему лет семнадцать, наверное, за что ж ему «аттракцион» решили сделать?

Непонятно совсем, но и не моего ума дело. Буду издеваться сейчас над ни в чём не повинным юношей. И с этими мыслями взлетаю, потянувшись сразу ввысь, поглядывая при этом в зеркальце. У меня зеркало установлено, чтобы того, кто сзади,видеть, как у настоящих инструкторов. Так что я поглядываю на него. Если плохо станет — садиться придётся, а то меня техники кабину мыть заставят.

И вот когда я начинаю пилотаж, то вижу, как розовеют его щёки, а в глазах восторг появляется. Буквально сиять глаза начинают, и я понимаю: он так же, как и я, небом живёт. И почувствовав это наше родство, я принимаюсь крутиться так, как никогда до этого. Но его не укачивает, я же вижу: он наслаждается. И в полёте мы радуемся небу вдвоём. Делим это счастье на двоих, как будто чувствуя одно и то же.

— Тебе сколько лет? — интересуюсь я в трубку.

— Семнадцать, — отвечает он, улыбаясь. — А тебе?

— Шестнадцать, — признаюсь я, и добавляю, — будет.

— Ого… Меня Ильёй зовут, — представляется он, наслаждаясь полётом, а я на посадку иду.

— Валя, — отзываюсь, доворачивая на посадочное «Т». — Садимся, — предупреждаю его.

— Жалко… — оправдывает Илья мои ожидания.

Я знаю, мы можем больше никогда не увидеться, но сегодня я познакомилась с парнем, разделяющим мою любовь к небу. Я почувствовала себя… Странно я себя ощутила, на самом деле, никогда со мной такого не было. Сегодня в небе я была не одна… И что это на меня нашло?

Зарулив на стоянку, я только и киваю инструктору, а она подходит поближе, чтобы услышать моё мнение. Это приятно просто до визга — ко мне как к инструктору относятся. Это огромное доверие и не меньшее счастье. Я, конечно, понимаю, если бы не дядя Олег и не папа, она не стала бы со мной заниматься, да и с аэродрома меня бы прогнали, но даже признавая, что не совсем честно летаю, не смогу от этого отказаться.

— Он такой же, как я, — говорю я товарищу Воронцовой, точно зная — она поймёт.

И судя по улыбке, она ещё как понимает! Мне кажется, что я подтвердила какие-то её мысли, и от этого тоже радостно. Очень мне радостно на душе от таких слов, ведь значат они, что меня как равную принимают. Что может быть более ценным?

***

Две недели пролетают незаметно. Илья о себе знать не даёт, зато я получаю первое письмо от папы. А Варя — от мамы! И мы очень радуемся этому факту, потому что родные наши живы, получается. А тётя Зина тоже радуется, потому что в газете написали, что её младший сын награждён орденом «Красное Знамя». Это тоже весточка, ведь не стоит нигде зловещее «посмертно».

— Товарищ инструктор, а почему всё же?.. — обращаюсь я к той, кто меня учит летать.

— Почему я вожусь с тобой? — понимает она суть вопроса. — Не только потому, что попросили. Ты обещаешь быть очень хорошим лётчиком, если выживешь.

Это её «если выживешь» тревожит меня, но не сильно, потому что война скоро закончится. Она обязана совсем скоро завершиться, ведь нас не могли же обманывать! А ополчение в Ленинграде—это чтобы люди были заняты делом. И рытьё укреплений, куда студентов, по слухам, увезли, — тоже, чтобы не бродили просто так. Ну, наверное, потому что иначе очень страшно становится.

И вот сегодня у меня будет первый ночной полёт. В мирное время меня бы быстро на выход наладили, да ещё ускорение придали, а вот теперь война, и Родине нужны летчики. Даже, получается, такие, как я. Хотя вряд ли я понадоблюсь, но почему-то же со мной возятся? Загадка, на самом деле, даже большая, но однажды я её разгадаю, я это знаю.

Десять вечера. Давно стемнело, светит прожектор посадочный. Из-за того, что время военное, район полётов очень ограничен, а если в сторону Москвы заблудиться, то и сбить могут, а жить мне нравится, поэтому нельзя мне. Лечу я не одна, с товарищем Воронцовой, которую зовут Марья Петровна. Случайно услышала, как к ней обращались, и запомнила. Мне-то она не представлялась, а раньше я только её фамилию знала.

— Синичка, готова? — интересуется она, когда я уже одета и рассматриваю самолёт с фонариком в руках.

— Готова, Марь Петровна! — докладываю ей, на что она улыбается.

— Тогда пошли, полетаем, — предлагает Марья Петровна, направляясь к самолёту, а вот я…

Я не боюсь, вот не пугает меня ночной полёт совершенно, но я товарища Воронцову хорошо знаю — она обязательно какой-нибудь сюрприз приготовила, и не обязательно приятный. Поэтому надо держать ухо востро и внимательно смотреть на приборы и ориентиры, как учили. Хотя именно ночью я не летала никогда, да и в тумане тоже, но теоретически, как ориентироваться, знаю.

Вот звучит привычное «от винта», я подруливаю к старту и начинаю разбег, чтобы затем взлететь. Поднимаюсь вытянутой спиралью, чтобы не отклониться слишком далеко от аэродрома, а вокруг тьма. Только звук мотора моего «утёнка», только тусклый свет приборов, только луна присматривает за мной. Немного боязно, но при этом — я в небе! Небо не предаст меня, никогда не предаст!

— Мария Фёдоровна ещё до войны хотела создать женский полк, — неожиданно звучит в переговорной трубке. — Именно поэтому дали зелёный свет на твою подготовку, чтобы проверить.

— Вот чувствовала я, что не всё так просто, — вздыхаю я в ответ. — Как-то необычно всё было, а мне же ещё и по возрасту…

— С возрастом твоим что-нибудь придумаем, — уверенно отвечает она. — Когда началась война, Маша хотела на фронт, но ей отказали. И сейчас она пытается добиться создания части. Если сумеем тебя подготовить…

— Тогда это может помочь, — понимаю я, а затем задаю вопрос, который не собиралась, но тут нас подслушать некому. — Скажите, там… очень тяжело?