Владарг Дельсат – Ласточки (страница 12)
— Догадалась, да? — звучит в ответ. — Очень, Синичка, очень.
Тогда понятно. Если потери большие, могут и женщин взять, кто ж запретит? В нашей стране у нас с мужчинами права одинаковые! Только на деле выходит иначе, конечно, ведь я помню, как на меня смотрели курсанты, когда ещё не знали, что я умею. А тут, наверное, ещё и из-за возраста смеяться будут.
А небо вокруг чёрное с вкраплениями звёздочек, Москва и не видна — светомаскировка. А нет, что-то блестит, мигает будто. Где же это мигает?
— Марь Петровна, смотрите, никак сигнал подаёт кто-то? — обращаю я её внимание на мерцание.
— Вижу, — её голос становится суровым. — Срочно на посадку!
Я произвожу боевой разворот и двигаю сектор газа до упора, стараясь поскорее добраться до прожектора, сейчас помаргивающего только время от времени. Поворачиваю от него, потом ещё раз, просто по памяти, потому что не вижу ничего. У самой земли можно будет, наверное, увидеть посадочный знак. Но в тот момент, когда я почти отчаиваюсь, прожектор вдруг разворачивается вдоль земли, показывая мне направление. Я читала, что так можно указать направление посадки. Мысленно поблагодарив неизвестного мне диспетчера, с ходу сажусь, затем некоторое время качусь, чтобы подъехать к небольшим домикам.
Марья Петровна отстёгивает парашют и чуть ли не на ходу покидает самолёт, ну а я качусь к стоянке. На сегодня, насколько я понимаю, наши полёты закончены, теперь шпиона искать будут. Всё же как-то необычно, мне и шестнадцати нет ещё, только в октябре будет, а меня учат, как взрослую. И, главное, получается у меня! Понятно, что никто на войну не пустит, но, может, я хоть на что-то сгожусь? Почту развозить или раненых?
Кажется, моя вера в то, что война очень скоро закончится, постепенно меркнет. Я же не глупая, очень хорошо понимаю: если речь о партизанских отрядах, значит, оставлена большая территория, а раз говорят об ополчении, а не о Красной Армии, то ситуация может быть ещё горше. Я дочь командира Красной Армии, а папка много где бывал, поэтому, наверное, я могу осознать происходящее. Если фашисты дотянутся своими самолётами сюда, тогда я права, а если нет, то нет. Вот и поглядим…
Я оставляю парашют, сама выкручиваю свечи, чтобы слить остатки масла, а тут Варенька ко мне подходит. Она молча пристраивается рядом, и вместе мы обслуживаем мой «утёнок». Марья Петровна всё не показывается, что совершенно меня не беспокоит — мне нужно погладить мой самолётик. Улыбчивая Варя работает молча, и я вижу,она получает удовольствие. Ровно такое же, как я от неба, она получает сейчас, когда занимается самолётом. Значит, мы с ней просто особенные, вот и всё.
Наверное, так и есть — мы особенные. А в нашей стране принцип какой? Можешь? Делай! Вот я могу и делаю, и Варя тоже, а если у Фальковой всё получится, то и мы пригодимся там, где гибнут мужчины. Мы встанем плечом к плечу с ними и отстоим нашу Советскую Родину от полчищ кровавых фашистов!
Предчувствие
«
Отчего-то неспокойно мне сегодня. Тётя Зина сегодня не в Москве, она вместе с начальником госпиталя по делам «в восточном направлении» уехала. Значит, нельзя говорить куда. Секретность угнетает, конечно, сводки не радуют. Месяц уже целый идёт война, а сводки не самые радостные. Иногда можно услышать страшное слово «оставили». Редко, очень редко, но можно.
От папы опять пришло письмо, необычное — в виде треугольника. Мы его сначала долго разглядывали, а потом уже открыли. Папка пишет, что бьёт проклятых фашистов, что здоров и что вокруг виды, напоминающие то время, когда мне было пять. От этого я всхлипываю, да и Варя присоединяется, потому что это Смоленск. Мы обе знаем, где находились в пятилетнем возрасте, понимая, что папа так дал понять, где он сейчас. А раз истребители так близко, то «на чужой территории» не вышло, это уже понятно и мне, хотя есть надежда на то, что всё обойдётся.
Дядя Олег тоже письмо прислал, его сейчас тётя Зина к груди прижимает, а вот от Варькиного папы писем нет. Только мама время от времени весточку присылает, и то редко. Ну, по её мнению редко, хотя за месяц мы все по два письма получили, а это не так чтоб сильно плохо, по-моему. На аэродроме некоторые курсанты и за одно благодарны, так что…
— Синичка, готова? — интересуется Марья Петровна.
— Готова, — киваю я, глядя на то, как Варя осматривает самолёт.
Её теперь на обслуживание под наблюдением, но фактически одну ставят. И готовит Варенька мой самолёт к вылету, улыбаясь радостно. Вот бы так было всегда… Но если нас возьмут на войну, то там будут другие приказы и никто не спросит. Меня могут не взять в лётчики, например, а только младшим протирателем дутика12[11]. Это шутка такая авиационная. Грустная, на самом деле, но тут ничего не поделаешь.
— К машине! — командует товарищ инструктор, и я подхожу к Варе, чтобы вместе с ней осмотреть самолёт.
Инструкции очень важны, так что мы внимательно смотрим, а затем я залезаю в кабину. Пробую рули, педали, надеваю шлем, проверяю переговорную трубку, затем уже поверх ложатся и очки — специальные, чуть выпуклые, защищающие от ветра. Всё, я готова, о чём сообщаю поднятой рукой. Сегодня меня в полёт Варенька провожает. Она крутит винт, помогая мне завестись, и улыбается. Всё точно в порядке будет, раз она улыбается.
— На взлёт, — командует товарищ Воронцова, и я послушно трогаю газ, разбегаясь по полосе.
Небо чистое, звёзды сияют, а вот луна убывающая, да и того уже нет. Пусто на небе, черно, закатилась луна давно. Неподалёку громада Москвы возвышается, но приближаться к ней нельзя, это мне известно. Я набираю высоту, сливаясь в единении с небом. Тут некстати вспоминается тот парень, Илья. Ему бы сейчас понравилось лететь так… Чего это я о нём вспомнила?
Взлетаю всё выше, но тут у меня появляется какое-то тревожное предчувствие. Не с чего ему появиться, но всё же. Несколько минут борюсь с ним, но справиться почему-то не могу. Надо на посадку, но как я объясню прерывание полёта? Смеяться будут, могут и прогнать, ведь суеверия у комсомолки… Нехорошо это. Может, соврать? Ну, сказать, что в туалет…
— Что, Синичка? — слышу я озабоченный голос Марьи Петровны.
— Предчувствие… — от неожиданности говорю правду.
— Предчувствие… — повторяет она за мной. — Ну-ка, быстро на посадку!
— Есть! — радостно улыбаюсь, уже устав бороться с собой, и устремляюсь обратно к аэродрому.
Сажусь я как-то очень быстро, как будто кто-то помогает, заезжаю на стоянку и только тут расслабляюсь.
— И что теперь? — негромко спрашиваю я.
— Теперь идём интересоваться, не было ли тревоги, — спокойно отзывается товарищ инструктор. — Разгоняем всех и ждём.
Она что… Она, выходит, мне верит? Верит моему предчувствию? Я вылезаю из самолёта, чтобы взглянуть в глаза Марье Петровне, — не шутит ли? Но в глазах её нет смеха, только беспокойство. Она действительно мне, получается, поверила и уже готова идти разбираться в том, что меня могло встревожить. Такого доверия я ещё не встречала. Товарищ Воронцова спрыгивает с крыла, и в этот самый момент над аэродромом повисает красная ракета. «Полёты запрещены».
— Вот и дождались, — удовлетворённо кивает Марья Петровна. — Пошли узнаем, что случилось.
— Ага, — ошарашенно соглашаюсь я.
Всё освещение на аэродроме гаснет, вообще всё: и посадочное, и навигационное. Становится темно до невозможности, но товарищ инструктор ловит меня, застывшую от неожиданности, за руку и ведёт за собой. Я не вижу, куда иду, хоть глаза и начинают постепенно привыкать к темноте.
— Синичка, чего случилось? — из темноты, будто проявляясь на фотокарточке, появляется Варя, вмиг хватая меня за руку.
— Предчувствие, — вздыхаю я.
— Ого! — сразу же реагирует она, теряя улыбку. — Твои предчувствия — не игрушки.
— Да ну, — отмахиваюсь я. — Всего-то разок и было.
Мы доходим до домика, в котором, по-моему, штаб расположен. Прямо у дверей стоит кто-то, только я не вижу, кто это. Я и его больше угадываю, чем вижу, поэтому останавливаюсь, лишь чудом на Марью Петровну не налетев.
— Что, Василич? — негромко спрашивает она.
— Летят, — вздыхает он. — Так что…
— Ну-ка, девушки, за мной! — командует товарищ инструктор, уводя нас, по-моему, за пределы аэродрома. — По правилам, тут и щели быть должны, но…
Эта фраза её мне сейчас совершенно непонятна, но Марья Петровна достаёт фонарик и, подсвечивая им себе под ноги, куда-то целеустремлённо идёт. Наконец нам встречается неглубокий овраг, в который она и спускается. Не понимая, что делать нужно, я застываю, да и Варя тоже.
— Залазьте сюда, — приказывает нам товарищ Воронцова, и мы немедленно слушаемся. — Вот тут и посидим. Посидим и послушаем.
Сначала вокруг очень тихо, а затем я начинаю что-то слышать, как будто где-то вдали шмель гудит, такой примерно звук. А вот позже, спустя ещё некоторое время, не знаю даже, как долго, впереди и по бокам начинают стрелять зенитки. Звук такой характерный, я слышала один раз в детстве. Вся Москва, кажется, стреляет, а ещё прожекторы шарят по небу, ловя самолёты. Меня немного пугает происходящее, потому что я его совсем не понимаю.