Владарг Дельсат – Ласточки (страница 13)
Что-то взрывается в воздухе, затем свист раздаётся, и возникает ощущение, что земля трястись начинает. Потом я опять слышу свист, заворожённо наблюдая подсвеченный красным разрыв на аэродроме. Но цель, по-видимому, не он, а наша столица, отчаянно грызущая сейчас врага зубами зенитной артиллерии.
***
Мы привыкаем.
Тётя Зина работает заместителем по политической части в госпитале, она не доктор, но очень важный человек. В госпитале есть бомбоубежище, у нас на аэродроме тоже уже есть, а бомбят часто ночью, потому что ночных истребителей у нас мало. Днём-то пробиться не могут, а вот ночью… Поэтому метро временами не работает — точнее, только убежищем работает, а мы ездим на пригородном поезде.
Мы привыкаем к бомбёжкам, к тому, что смерть может прийти в любой момент, и тогда среди привычных уже треугольников писем вдруг появляется страшный серый конверт извещения. Варианта только два: или «пропал без вести», что, скорее всего, означает плен, или «погиб». И ещё неизвестно, что хуже, потому что если без вести, то есть шанс. Маленький, но есть. Поначалу мы ещё не знаем этого страха, пока беда не приходит и в наш дом.
— Я почту возьму, — улыбчивая, но уставшая сильно Варя тянется к почтовому ящику. Тётя Зина придёт лишь вечером, а мы сейчас будем спать. Ночью у нас опять полёты, при этом Марья Петровна хочет меня к чему-то полезному, кажется, пристроить.
— А я пока чайник поставлю, — отвечаю ей, направляясь на кухню.
Надо позавтракать и спать. К вечеру проснёмся, и тогда опять летать. Товарищ инструктор настаивает именно на ночных полётах, получается, что-то знает. Мысли в голове шевелятся неохотно, хоть летаю я не одна, ещё с десяток курсантов пытаются за Синичкой угнаться. А сегодня дымовую завесу для нас ставили, учили аэродром искать. Устала — жуть как. А Варю всю ночь в противогазе продержали — учили производить ремонт в условиях химической атаки.
И в этот момент я слышу всхлип, а потом тоненький такой писк, будто котёнка задавили. Бросив спички, опрометью несусь в прихожую, где на полу сидит Варя, сжимая в руке какой-то листок, а глаза у неё… Потерянные глаза у моей сестрёнки. Пусть не по крови, но Варя мне сестра, ведь ближе мы с ней подруг. И я бросаюсь к ней, поднимаю с пола, пытаюсь достучаться.
— Варя, Варенька, что случилось? — я тормошу её, а она будто и не здесь совсем, но затем…
— Папа… — срывается с её губ, и мир на мгновение гаснет.
Я сразу же понимаю, что означает это «папа». Обнимая её так же, как она меня, когда мама… Я обнимаю сестрёнку, только что узнавшую, что папы больше не будет. Подлые фашисты убили её папу, весёлого, никогда не унывающего человека. Человека, в отличие от них! Я прижимаю Варю к себе, желая разделить это горе на двоих, и через мгновение мы плачем вдвоём. Что может быть страшнее этого известия?
Я не знаю, сколько времени проходит, потому что в какой-то момент мы обе засыпаем. А потом нас находит пришедшая с работы тётя Зина. Она обнаруживает клочок извещения на полу и всё сразу же понимает. Наверное, в госпитале уже видела такое, да только, когда мы с Варенькой вдвоём просыпаемся, рядом сидит тётя Зина, поглаживая нас обеих по головам.
— Вот и пришла к нам в дом беда, — вздыхает она, о чём-то задумавшись затем.
— Папа… папа… — шепчет Варя, я же её пытаюсь растормошить, не дать упасть в пучину своего горя, как она меня когда-то давно.
Как успокоить её, узнавшую, что папы больше нет? Не найти таких слов, что могут пригасить жгучую боль внутри. А ведь завтра на таком же сероватом листочке, может быть, окажется имя и моего папы. Каждый из них может погибнуть в любой момент, идёт война. Она такая — не только летящие сверху бомбы, не только заполошный стрекот зениток, но ещё и смерть. Каждое мгновение кто-то гибнет. Это я теперь хорошо понимаю.
И здесь, в тылу, можно погибнуть — от бомбы, от обрушения, от чего угодно. Лучше на войне, если уж суждено. Хоть что-то полезное сделать, хоть одного фашиста убить. Очень мне хочется за Вариного папу отомстить. Вот об этом я ей и говорю: мы выучимся и обязательно полетим убивать фашистов. Чтобы их дочери плакали, а не наши! И мы снова с Варей плачем, потому что вынести это просто невозможно.
— Поешьте, девочки, — зовёт нас тётя Зина, и я поднимаю Варю с кровати.
— Пойдём, надо есть, — я буквально тащу её на себе, ведь для моей сестры сегодня рухнул мир.
Папа… Самый родной, близкий человек, он всегда рядом. Мы к этому с ней привыкли, и теперь война отняла его у Вари. Кто знает, не отнимет ли у меня? Кто это может предсказать? Я не представляю себе, что она сейчас чувствует, просто не представляю. А вечером надо ехать на аэродром, причём успеть до запрета. И мы поедем обязательно. Потому что нам нужно учиться, чтобы, если вдруг выйдет, отправиться на фронт. Нам есть за кого мстить.
Но беда не приходит одна. Плач, буквально вой тёти Зины мы слышим ещё с улицы. И снова история повторяется. Мы вдвоём обнимаем её, уговариваем, кормим и в постель укладываем, а на столе сереет страшное извещение о её старшем сыне. Я помню его всегда серьёзным, внимательным, он относился ко мне, как к младшей сестрёнке, однажды даже в угол поставил, не помню за что. Он всегда был готов помочь, рассказать, объяснить, и вот теперь его больше нет. Война забрала и его, ещё в начале июля забрала. Вот почему писем не было, а извещение просто долго шло.
Я слышала, такие конверты начали называть «похоронками», потому что несут они горе в семью. Страшное горе… «Ваш муж, отец, брат пал смертью храбрых…». Я боюсь теперь этого конверта, просто боюсь, и всё, потому что выдержать такое никак невозможно. Одно за другим два извещения полностью выбивают из меня ожидание скорого конца войны, потому что теперь я отомстить хочу. И Варя хочет, я знаю.
— Мы отомстим, тётя Зина, обязательно! — обещаю я ей, а тётя Зина обнимает нас обеих и называет доченьками.
Скольких мы ещё потеряем, сколько похоронок придёт ещё, кто знает? Никто этого сказать не может, но сейчас мы все вместе укладываемся в постель, надо поспать хоть немного. Нужно отдохнуть, чтобы потом учиться летать. Я не знаю, получится ли на фронт, но понимаю — пока учусь, я занята правильным, важным делом. Значит, нужно учиться ещё лучше.
Сейчас я впервые задумываюсь ещё об одном — о мытье. Вчера я перемазалась в земле, когда пряталась от бомб. Дома помыться не проблема, а что, если воды не будет? Или мы окажемся где-то в поле? Ходить с грязными волосами — мысль очень плохая, значит, нужно постричься, но мама так любила мою косу… И я сажусь писать письмо папе, решив затем поговорить и с тётей Зиной, и с Варей. Мне важно их мнение.
Испытание
«
На самом деле, это нечестно — только о мужском поле говорить. Такое ощущение, что женщины вообще игнорируются, а это обидно. Именно поэтому хочется всем доказать. И похоже, сегодня у меня будет такая возможность, раз нам с Варей приказано прибыть вечером, а не ночью. То есть взлетать будем в сумерках. Интересно, с какой целью?
Когда мы с Варей в конце августа задали вопрос Марье Петровне, она показала нам бумагу о том, что мы курсанты, то есть уже учимся. Товарищ Воронцова говорит, что всё должно решиться до первого ноября. Или у нас будет изменение судьбы, или нет, а сейчас пока сентябрь. Погода меняется быстро, но учат меня очень интенсивно зачем-то. И меня, и Варю. Кпрактике добавляется теория. Действительно теория, и много её! Тут сильно помогает, что я отличница — проблем освоить для меня нет. Всё же к чему меня готовят?
На аэродром сегодня тётя Зина едет вместе с нами. Впервые, кстати, после долгого перерыва она с нами, поэтому мы приезжаем на автомобиле, минуя все посты и оставляя за собой сильно удивлённых милиционеров. Юных девчонок с такими документами они ещё не видели.
— Сегодня у вас обеих важное испытание, — негромко говорит нам тётя Зина, потеснившая нас на заднем диване. — Варе нужно действовать чётко, а Вале быть внимательной и во время «аттракциона», и во время «театра».
Тот факт, что она знает наши названия, меня не удивляет, ведь не мы их придумали. А она, явно волнуясь, рассказывает мне, что сегодня я буду вывозить двоих старших командиров. Сначала мужчину, потом женщину, и вот первому нужно устроить «аттракцион», чтобы показать, что я могу, а второй — «театр», который мы последние два дня тренируем.
— Очень многое от этого зависит, Валя, очень, — повторяет тётя Зина, вздохнув. — Если убедишь этих двоих в том, что умеешь летать, то и летать будешь, а иначе…
— Я правильно понимаю, что речь не только обо мне? — внимательно гляжу я в её глаза, читая в них ответ.