Владарг Дельсат – Ласточки (страница 10)
Я оказываюсь права. Тётя Зина быстро регистрирует и меня, и молчаливую Варю, получает бумагу об этом, и потом уже ведёт нас обратно. Во время всей процедуры я молчу. Во-первых, тётя Зина лучше знает, как правильно, а во-вторых, меня ни о чём не спрашивают. Вот так же, хвостиком следуя за ней, мы возвращаемся обратно.
— Теперь вас тут знают, — объясняет тётя Зина. — Валя не забывает свои документы, Варя берёт комсомольский билет, раз паспортов у вас пока нет. Если что — милиции называть меня. Всё ясно?
— Ясно, — киваю я, отправившись переодеваться.
Может, и неправильно сейчас в форме щеголять, но у меня есть на неё право. С другой стороны, как положено приветствовать надо… Сейчас-то военных в Москве много. Подумав, сворачиваю форму, чтобы взять с собой. Где переодеться на аэродроме, думаю, найду. Варя кивает, занимаясь тем же самым — у неё документов на ношение нет, но нам обеим в штанах проще будет.
— Собрались уже? Молодцы! — хвалит нас тётя Зина. — Топайте в метро.
Добраться до аэродрома можно довольно просто — или электричкой с Ленинградского вокзала, или до станции «Сокол» на метро, а оттуда уже трамвай. Мы с Варей хорошо знаем родной город, ведь обе здесь родились, и хотя помотались с родителями по гарнизонам, но не заблудимся. Именно поэтому проблем и не возникает.
Город живёт мирной жизнью, только военных на улицах больше, но все уверены: войне скоро конец. Мы тоже в этом абсолютно уверены, несмотря на то, что сводка какая-то расплывчатая. И почему-то речь в ней о недопущении перехода государственной границы, а вовсе не о могучем ударе по чужой территории. Папа всегда меня учил думать, именно это заставляет меня сейчас тревожиться. Но сегодня всего-то второй день войны, наверное, это нормально — сначала надо остановить, а потом уже и на чужой территории. Правильно же?
Такое ощущение, что ничего и не случилось. Метро работает, как обычно, трамваи бегают, по улицам спокойно ходят патрули. Так что, наверное, зря я тревожусь, если бы что-то нехорошее было, вряд ли все казались бы такими спокойными. Надо недельку-две подождать, а там и папка вернётся. Разве ж смогут капиталисты противостоять сокрушительной силе Красной Армии?
***
Варя уже занимается с механиками. Техники обслуживают самолёты, и она уже с ними. Я было сунулась, но меня поймал инструктор, отведя к строю курсантов. Здоровенные взрослые парни смотрят на меня с улыбкой, но необидно. Им тоже любопытно, зачем я здесь. Переодетая, в форме своей лётной, я стою смирно там, где поставили. Нужно будет — расскажут, а если просто постоять позвали, то значит, так надо.
— Итак, — с усмешкой поглядывая на курсантов, произносит инструктор, товарищ Орлов, — сейчас товарищ Синичкина покажет бывалым пилотам, как она может летать. Отставить! — злобно рычит он, отчего все подтягиваются. — Прошу, Валентина.
Я киваю и иду к самолёту, к моему уже, «троечке». Номер третий у него на хвосте нарисован, потому и «троечка». Почему рыкнул инструктор, понятно: увидел насмешку в глазах курсантов и пресёк, чтобы не обидели. За это я ему очень благодарна, потому что не реагировать было бы сложно. А пока я надеваю парашют, товарищ Орлов же подводит строй поближе, но внимания на них я больше не обращаю, а провожу предполётные процедуры.
— А чего она гуляет, товарищ инструктор? — интересуется кто-то очень глупый.
— А вот мы спросим, — хмыкает товарищ Орлов. — Что вы сейчас делаете, товарищ Синичкина?
— Провожу предполётный осмотр машины, товарищ инструктор, — спокойно докладываю я. — Во-первых, по инструкции положено, во-вторых, пренебрегать безопасностью может только очень глупый человек.
— Вот так-то, товарищ курсант, — смеётся товарищ инструктор. — Юная совсем девчонка инструкцию знает, а матёрый опытный пилот вдруг нет.
И курсанты смеются, но не надо мной. Но на того, который хотел себя большим над девчонкой показать, я не смотрю. Много чести! Вместо этого спокойно залезаю в самолёт. Провожу предстартовую подготовку, поднимаю руку, показывая, что к старту готова. Хоть и не испытываю я той уверенности, которую продемонстрировать хочу, но сейчас просто нельзя показать, что опыта у меня почти что и нет, ведь меня ждёт небо. Нельзя допустить, чтобы надо мной смеялись. Но запуститься я не успеваю — на крыло инструктор вспрыгивает.
— Валя, я посажу назад тебе курсанта, сделай ему аттракцион, — просит меня товарищ Орлов, на что я киваю, хотя нахожусь в полнейшем удивлении.
Так не бывает. Ладно, на основании лётной книжки меня допустили к полётам, но фактически быть вывозным лётчиком — для этого надо уметь больше. А я максимум что могу — петлю Нестерова сообразить или ещё чего. Но товарищ Орлов, выходит, мне очень доверяет, иначе зачем бы ему так сильно рисковать? А риск тут огромный, значит, верит в меня. Но почему?
— От винта! — кричит техник, и мотор заводится. Впереди ждёт небо, куда я устремляюсь изо всех сил.
Я не смотрю, кого мне посадили, мне это совершенно неважно. Товарищ Орлов приказал вытрясти душу, а это значит, что мне разрешён пилотаж. И вот я набираю высоту, делаю горку, другую, резкий разворот, не забывая дать педаль, затем ещё один, в другую сторону, вхожу в петлю, ухожу в пикирование. Сейчас мне кажется, что действительно нападает кто-то злой на меня, отчего я использую всё, чему меня научили за это время.
— Умница, Синичка, — неожиданно слышу в переговорной трубке женский голос. — Давай на посадку.
— А можно ещё чуть-чуть? — прошу я больше по инерции, понимая, что сзади совсем не курсант сидит.
— Ну полетай ещё, — со смехом отвечает мне незнакомка. — Побудь с небом.
Она понимает меня! Понимает, что лишь в небе я живу по-настоящему! И в благодарность я перестаю крутиться, взлетая повыше, чтобы ощутить это единение с бездонным небом, чтобы насладиться чувством полёта и забыть обо всём. На приборы я, впрочем, поглядываю, поэтому, когда горючее подходит к концу, без напоминания иду на посадку.
Мягко приземлившись, заруливаю на посадку, посмотрев ещё разок на небо. Вылезаю, видя улыбку товарища Орлова. Оглядываюсь — а позади меня стоит в командирской одежде хорошо известная каждому Воронцова. Она летала вместо с самой Фальковой! То есть за замечаниями — это к ней, как к старшей.
— Товарищ Воронцова, — докладываю я, приложив руку к пилотке, сменившей шлем, — полёт закончила. Разрешите получить замечания!
— Молодчина ты, Синичка, — обнимает она меня, называя школьным прозвищем, которое ей знать неоткуда. — Просто умница большая!
— Ну что? — спрашивает её товарищ Орлов, подойдя поближе.
— Талант девочка, буду учить, — твёрдо отвечает она, не выпуская меня из объятий. — Обязательно буду!
— Вот и хорошо, — кивает он, а я пытаюсь прийти в себя.
Ну хоть сказки не случилось, со мной летала инструктор. Настоящий боевой лётчик товарищ Воронцова — и она хочет меня учить летать? Меня? Это чудо просто, ведь учит она обычно курсантов военных школ. Я чего хотела в училище-то? Думала к ней попасть, чтобы научиться летать по-настоящему, ведь о себе я всё знаю.
— А что это значит? — тихо спрашиваю, всё ещё находясь рядом.
— Каждый день я буду учить тебя летать, — объясняет она. — А Таня будет учить твою сестру. И если всё получится не слишком плохо, то вы не расстанетесь.
Я не понимаю, о чём она говорит, но киваю. А затем начинается совершенно непонятная мне суета — какие-то бумаги оформляют, о чём-то спорят, но вот сильно удивлённых курсантов-мужчин я замечаю только тогда, когда они в полуторку грузятся. Они действительно смотрят на меня с удивлением большим, не ожидали, наверное, что девчонка так летать может. И эти их взгляды наполняют меня гордостью.
— Так, — товарищ Воронцова подходит ко мне. — Держи документ, — протягивает мне лист бумаги, на котором что-то написано и печати виднеются. — Вместе с сестрой до сентября с восьми утра здесь.
— Есть, — по уставу отвечаю я, а внутри всё сжимается: неужели она думает, что война затянется?
— В сентябре решим, — коротко заканчивает товарищ инструктор. — Сейчас топаешь к парашютистам. Прыгала когда-нибудь?
— Ещё как! — улыбаюсь я, вспоминая наши прыжки.
— Тогда начинаешь с укладки, а там и к прыжкам. Всё ясно? — товарищ Воронцова ждёт возмущения, но его не будет. Она инструктор, ей виднее.
— Ясно, товарищ инструктор, — стараюсь говорить твёрдо, уверенно. Но на её лице добрая улыбка, и это явно не насмешка. А что тогда?
— Сработаемся! — рубит она, посылая меня жестом, куда сказано.
Инструкторам действительно виднее, а на укладке всегда помощь нужна, так что дело мне знакомое. Я просто ещё немного оглушена всем произошедшим и не знаю, за что хвататься, поэтому просто подчиняюсь требованиям устава. Вот.
Первый раз
«
Школьный комитет комсомола, когда Варя открепляться пришла, в полном удивлении был, конечно. Но бумага, в которой сказано, что мы курсанты, оказала сказочное влияние, поэтому мы теперь приписаны к комсомольской организации лётной школы. И Варя, и я понимаем: эта школа, она временная, но и здесь нас многому научат, а там — кто знает, что нас ждёт.