Владарг Дельсат – Девица на печи (страница 9)
— То-то и оно, что воспитали тебя воином, — домовой, как мне кажется, очень даже меня понимает. — А у нас такое не принято. Вот и испытывают тебя… А сейчас, коли поела, доставай принадлежности свои.
Сейчас надо будет много писать, а то я его не знаю. Законы переписываю, запоминая, устав воинский, тоже наизусть учу. А еще обычаи знать надо, и много их очень. Я даже не представляла, что их так много. Кощей, когда сверг царя, принялся проводить реформы — что-то отменил, что-то новое ввел, но вот за четверть века построил государство вполне, по-моему, справедливое. И в первую очередь колотушки запретил.
В Тридесятом прежде было распространено воспитание методом объяснения центру интуиции неправоты центра мышления. Кощей же просто объяснил, что детей надо учить, а не пугать. И теперь того, чего я вначале опасалась, точно не будет. Кому ж охота получить недовольство вождя? Вот этому меня Тихон Потапыч тоже учит — принимать Кощея именно, как вождя. И хоть нечисть он, да, видимо, нет уже разницы особой.
— Мама! — радостно улыбаюсь я, Несмеяну в окно увидав.
— Иди, встречай, — улыбка мне в голосе домового слышится. — Позже позанимаешься.
И вот она встает на пороге, а я к ней спешу, как маленькая просто. И сразу же обнимать кидаюсь, потому что соскучилась очень. И улыбчивая она, моя мама, потому что мне радуется. Могла ли я такое представить раньше?
Клятва
Маму переводят.
Китежград в осаде, и голод там в точности такой же, как в нашем Ленинграде. Полчища немцев все ближе к Златограду, так в Тридесятом Москва называется. Маму переводят в полевой госпиталь при авиации, а я… Была бы я лекаркой, она бы меня с собой взяла, но я изучаю печки, поэтому должна остаться. И вот у нас остается несколько часов, все слезы уже выплаканы, да и я понимаю, что такое «надо» на войне.
— Я знаю, что ты не выдержишь, — мама обнимает меня, гладя по голове. — Постарайся поберечься. Я не знаю, как у тебя получится, но…
— Разве что в колонну пробраться, — вздыхаю в ответ, наслаждаясь маминой лаской. — Но найдут же… Скажи, а то, что меня на танки… в смысле, на печки учиться отправили — это проверка была?
— Сотнику интересно стало, — кивает она. — К тому же ты много хорошего предложила — и защиту с воздуха, и раскраску, так что окупилось, можно сказать. Официально тебя взять не могут, но печки в пути, бывает, отстают…
— Ага-а-а… — тут до меня доходит, что она сказать хочет. — И ты не против того, что я… Ну там же убить могут.
— Везде могут, — мама вздыхает, прижав меня к себе. — А ты воинского рода, и клятву уже успела дать неизвестно как. А раз вышло у тебя, то, выходит, приняла ее наша земля. Сама суть Руси приняла твою клятву, и даже Кощей не сможет этому противиться, понимаешь?
— Вот как… — я удивляюсь, потому что таких подробностей не знала. Думала, клятва — как присяга, а тут, оказывается, еще не у всякого принять могут.
— Ты все равно сунешься, — продолжает она свои объяснения. — Лучше, чтобы при этом одной ты не была.
— Ты волшебная… — тихонько говорю я, закрывая глаза, чтобы запомнить ощущение маминых рук.
— А это подарок тебе от сотника, — она мне протягивает две маленькие стилизованные печки. — И Алеше звание выровняли, так что если что, о многом это говорить будет.
Я теперь, выходит, в звании «младший печкарь». Устав женщин в армии изначально не предусматривал, а когда Кощей равные права установил, то названия решили не менять. А раз воинское звание уже дали, то секрет Полишинеля, получается. Все всё знают, но формально не говорят, подозревая, что на войну я сбегу. По уставу… Как только мою клятву приняли, просто так выгнать уже не могут. А приняла ее высшая инстанция, так что…
Мама уезжает на фронт. Как бы он ни назывался здесь, только я использую привычные мне названия, вот и выходит, что на фронт она уезжает, а я в тылу остаюсь. Врачи всегда были не вооружены, значит, она совсем там беззащитной будет и все во мне протестует против этого. Алеша, на самом деле, тоже стремится туда, иначе бы он обучение совсем иначе построил бы. Значит…
— Завтра печкари отправятся в бой, — рассказывает мне мама, откуда-то карту достав. От Галича до Златограда не так далеко, оказывается. — Вы останетесь почти одни, и проверить вас будет некому. Сотник просил меня поговорить с тобой, чтобы ты осталась тут, но я знаю свою дочь.
— Благодарю тебя, мама, — отвечаю я, понимая все недосказанное.
— Береги себя, — вздыхает она, в окно взглянув.
А там идет на посадку летучий корабль. Утыканный пушками-огнебоями, он выглядит действительно парусным кораблем, только каким именно — я не скажу, не разбираюсь в них просто. Этот самый корабль, который я уже без удивления воспринимаю, потому что насмотрелась, заберет у меня маму. И хоть знаю я, что приказ такой, что война идет, а чувствую подступающие слезы.
Мама, на меня с подозрением поглядев, достает откуда-то сверху бутылочку небольшую, из которой в чашку отливает, а затем лишь разбавляет водой из ковша и мне спаивает. Слезы отступают, и спокойнее я себя ощущаю. Я знаю — прощаться надо, и еще — надо в руках себя удержать, иначе маме очень тяжело будет, а зачем нужно, чтобы она грустила?
— Будем прощаться, — вздыхает она, меня крепко обняв. — Береги себя, Аленушка.
— И ты, мамочка, — тихо произношу я, вцепившись в нее.
Очень трудным оказывается отпустить маму. Бесконечно тяжело, ведь я помню, как уходил папа в тот, последний раз. Страшно мне потерять ее, ведь только же что обрела, но я делаю над собой усилие, потому что так надо. Делаю усилие и двигаюсь с ней к выходу, уговаривая себя отпустить. А мама сама все понимает, она гладит меня, напоминает о вестниках, о том, как ими пользоваться, просит не забывать отправлять, чем отвлекает меня от подступившей снова истерики.
— Встретимся после войны, — вздыхает мама, отправляясь к трапу, а я смотрю.
Я просто гляжу ей вслед, держа себя в руках из последних сил. Ненадолго помогло снадобье, я уже опять плакать готова. Вот она скрывается внутри, взлетает летучий корабль, и я понимаю, что одна осталась. Выходит, совсем одна я осталась, и потому надо себя в руки брать. Карту мама мне оставила, потому у меня занятие будет.
Я захожу в дом, сажусь у самого входа и отпускаю себя. Мне действительно поплакать надо, очень даже. Хорошо, что никто не видит, кроме домового, но при нем можно. Вот этим я и занимаюсь — тем, что плачу, потому что боюсь повторения истории. Очень даже, потому и плачу почти без остановки. А вот домовой никак себя не проявляет, будто нет его.
— Вот также папа уходил… — проплакиваю я. — А потом только ящик вернулся, и все. Даже не увидела его на прощанье…
— Несмеяна будет жить, — твердо, как мне кажется, произносит Тихон Потапыч. — А тебе надо с силами собраться и сделать то, что собиралась.
Он будто точно знает, что я задумала. И я иду снова к карте, на которой отмечен путь войска… хм… дивизии печной, насколько я понимаю, просто по количеству. Мне нужно подумать, как пройти так, чтобы уже в бою себя показать, и вариантов прогнать не было уже. А разведки, между прочим, нет у нас, и где сейчас враг — вообще неведомо. Значит, надо прикинуть разные варианты. Щит на печку установили, так что «хоть как» мы уже прикрыты, а вот все остальное…
Как папа говорил, бой покажет. Все же, учитывая, насколько уверенной была мама, она сделала все, чтобы я не попала в неприятности. Но в том, что на войну сбегу, она уверена. Не скажу, что не думала об этом, но… Хорошо, очень думала, потому что невозможно в стороне стоять, когда за Родину в бой идут, не то у меня воспитание. Только надо будет едой озаботиться, и водой еще, ведь кто знает. Как правильно заряжать обереги, мне показывали, как работать своей силой тоже. Вот была бы я ведуньей, во сто крат проще было бы, но чего нет, того нет.
* * *
А вот заместителя по политической части называют просто «старшиной». И он сейчас меня в сторону уводит, пока печкари готовятся к походу. Алеша грустно у нашей печки сидит, но меня уводит старшина. Почему-то не нас обоих, при этом он что-то совершенно точно понимает. Видимо, считает меня старшей, или тут есть какая-то тайна, о которой я скоро узна́ю.
— Ты воинского рода, Алена, — спокойно произносит старшина. — И дала клятву. По правилам, сотник тебя не может к нам взять, но ты не останешься, и все мы это понимаем. Посмотри сюда…
Он достает карту, начиная мне показывать, когда именно я могу присоединиться, и объясняет, что говорить нужно, если остановят. Таких подробностей я не знала, а остальное он понял очень даже хорошо. Это теперь моя земля, на которую враг пришел, а я дочь своего отца, погибшего за Родину. Но не спросить об Алеше я не могу, ведь не просто так именно со мной разговор ведут?
— Алеша сам не умеет пока решать, — вздыхает старшина. — Пережали воспитатели, вот и действует он лишь по уставу. А вот ты…
Я знаю, что он в виду имеет. Мой напарник спрятался от мира за стенку устава и действует в точности, как записано, а я так не смогу, и старшина понимает это. Во-первых, у меня знаний много, а во-вторых, мы против правил будем, если рванем на фронт. То есть по сути я угоню печку, что для Алеши вообще немыслимо. Потому и говорят со мной, чтобы я в правильном направлении ее угнала, а не погибла зазря. Вот как-то так я понимаю мне сказанное, ну а затем уже и сотник зовет нас обоих.