Владарг Дельсат – Девица на печи (страница 10)

— Вы остаетесь здесь, охранять, — сообщает он, на что я стараюсь не реагировать, а вот Алеша вытягивается и сообщает, что он всеми силами защитит неизвестно от кого избы и голое поле.

Интересно, сотник сам верит в то, что говорит? Или просто по необходимости? Мне кажется, что он все понимает, но просто не может меня поощрить на нарушение устава, так-то он не дурак. Откуда мне знать, как правильно должно быть? Я же танки раньше не угоняла, а печка от него отличается несильно. Дым у нее, кстати, есть, и дрова тоже, за чем следить необходимо. Для маскировки он используется, что и логично, по-моему, а я опять отвлеклась.

Уходят печки, выстраиваются по двое и ровными рядами уезжают в сторону Златограда, к которому подходит уже враг. На Руси немцами всех иностранцев зовут, но для меня это название конкретику имеет, как и для каждого, кто в покинутом мире жил. Совершенно конкретные это для меня фрицы. Наверное, воспитание сказывается, потому что ненавистью захлестывает просто.

Алеша смотрит на меня спокойно, и вот в этот момент я стихи вспоминаю. Те самые, в сорок втором написанные стихи, которые папа наизусть знал, ну и я… тоже. Папа меня же многому учил, и во всем я старалась на него походить. И вот сейчас я смотрю в глаза Алеше, еще не понимающему, что все изменилось. У него родные погибли все, вот и спрятался он, а психологов здесь нет. Значит, к месту будут они, эти стихи.

— Если дорог тебе твой дом… — я негромко начинаю, будто в раздумьях, а у Алеши интерес в глазах появляется и прислушивается он еще.

А я читаю стихи, представляя себе, что это о нынешних немцах писано, что они маме угрожают, и всем нам сразу. И меня хотят, прямо как в стихах. И зверею я, голос поднимая. Ненависть в голосе моем, и знаю я это. Ярость в нем, потому что требую я сейчас от Алеши убить немцев, всех до одного убить, потому что не имеют они права жить. И слова меняю, ведь не знает он, что такое «винтовка».

— За чужой спиной не сидят, — убеждаю я Алешу. — И мечом чужим не мстят.

И вот тут его взгляд меняется. Я будто заражаю его своей ненавистью, оживает он. А вслед за Симоновым идет и Берггольц, только заменяю я Ленинград на Китежград и вот уже совсем другой Алеша передо мной стоит. Он оглядывается вокруг, но дождавшись, когда я закончу, свой взгляд в мои глаза вонзает. Иначе совсем он смотрит, ведь мужчина передо мной. Настоящий.

— Ты хочешь в бой, — уверенно произносит он. — Я с тобой.

— Нужно собрать еды, запастись оберегами и огнебойным припасом еще, — выкладываю я ему свой план. — А затем лесами пройти к Златограду, но не вылезать сразу, а что-то придумать, чтобы бой со всеми принять, тогда не прогонят нас.

— Все уже выяснила, — улыбается Алеша, приняв уже решение. — Самовольное оставление получается?

— Не-а, — я головой мотаю. — Клятву Русь приняла, значит, повинны мы защитить землю нашу.

— Не положено вроде, — очень неуверенно произносит он.

— Клятва, Алеша, — качаю я головой и вот тут до него что-то доходит.

— Тогда… завтра? — интересуется Алеша, что-то прикидывая.

— На ранней зорьке, — киваю в ответ.

И вот тут мы разбегаемся. Мне нужно уговорить домового на припасы, и одежды с собой взять не забыть, и много еще, ведь хоть одета я в мужское, но девочка все же. Алеше тоже собраться надо, ведь будто ждал он моих слов. Наши поэты, конечно, великие люди, но если бы он не думал о побеге, вряд ли бы вышло что. Значит, просто повезло мне. Алеша-то хороший, просто приоритеты у него не всегда правильные, а сейчас все изменится.

Я добегаю до терема, раздумывая о том, как уговаривать буду, ну и еще — что взять с собой надо. Одежку мне мама купила, но она на выход, а мне нужно по лесам. Значит, камуфляж мой обязательно, только надо на него приспособить петлицы с печками, потом еще белье, понятно, почему, ну и так далее. Сейчас буду жалобно разговаривать и делать бровки домиком, что у меня никогда не получалось.

— Решилась все же, — не позволяя мне что-то сказать, произносит Тихон Потапыч. — Тогда садись вечерять. Матушка твоя, Несмеяна, распорядилась приготовить ядь3[3]тебе с собой да одежу еще, по воинскому уставу.

— Ой… Благодарствую! — радостно отвечаю я, отлично понимая: мама позаботилась обо всем.

Обычно, когда сбегают куда-то, делают все второпях да втайне. А тут все знают, помогают изо всех сил, но все равно решение за мной оставляют. И ведь понимала мама, что там могут убить, еще как, при этом не старалась отговорить, а взрослой меня посчитала, способной на самостоятельные решения. Вот именно поэтому у меня есть время еще раз подумать. Готова ли я к этому?

Ну хорошо, допустим, струшу я сейчас. Отсижусь в тереме крепком, с нормальным питанием и без всяких хлопот, а мама тем временем будет жизнью рисковать. Вот как я себя буду чувствовать? Как я буду смотреть людям в глаза, а ведь мне здесь жить? Вот и выходит, что не смогу я струсить.

Так что правильно все.

Угнать печку

Открыв глаза, понимаю я, что зорька действительно ранняя — едва рассвет брезжит. Значит, Тихон Потапыч разбудил меня, когда попросила. Что мне снилось, я помню — папа. Совсем как в тот последний раз он выглядел, только мы не дома гуляли, а по лесу. Обычный такой лес средней полосы, и вот там папа сказал мне, что делаю я все правильно и он мной гордится, отчего я на мокрой подушке и проснулась. Зато теперь сомнений никаких нет.

— Доброй утро, Тихон Потапыч, — сладко потянувшись, произношу я.

— Здрава будь, печкарь младшая, — по уставу воинскому приветствует меня домовой. — Помог тебе сон, девица красная?

— Очень, — вздыхаю в ответ. — Не знаю, что это за сон был, но папу увидеть — дорогой подарок.

— Оно и видно, что не знаешь, — ворчит Тихон Потапыч. — Мокошь перед сном о совете спрашивала? Вот ответ тебе.

Ой, точно же. Рассказывал же он мне о такой традиции — можно судьбу спросить перед важным событием, и иногда получить ответ. Папа во сне — это ого-го какой ответ, потому что не было в моей жизни никого дороже его. Только ставшая мамой Несмеяна, царевна бывшая, она теперь мне очень важна, и ее могут убить. А я же умею… Ну, теоретически, но моих знаний хватит. Основные противники у нас пешие да летающие, еще големы всякие, которых и на таран можно, если не каменные, танков у немцев нет — другая культура, другие сказки.

Все же кажется мне, что больше всего упор на сказочные персонажи в этой войне, учитывая еще, что Кощей по какой-то причине не смог просто взять к когтю врагов. Ну и наступление их не очень нормальным мнится мне. Значит, могут воздействовать как-то иначе еще, страх нагоняя. Мне бояться нечего — убьют так убьют, хоть и воспринимаю я это больше как игру. Себе-то врать я не способна.

— Поела? — интересуется домовой, как будто сам не видит. — Сидор с едой отдельно лежит, а с одежей рядом.

— Благодарствую за все, — отвечаю я, поднявшись из-за стола. А потом поклон отвешиваю еще, рукой пола коснувшись. — Прости, если что не так.

— Доброго боя, воин, — произносит Тихон Потапыч, а за окном уже и пыхтящие звуки раздаются — Алеша на печке приехал.

— Ну, пора, — вздыхаю я, прихватив оба мешка.

На печке я ездила, управлять ею умею. Нам пострелять даже дали, поэтому и разбираюсь, конечно. Выхожу на крыльцо, с трудом мешки уволакивая, а Алеша мне навстречу бросается — помогать. Тихо попыхивает печка, дымовую подушку вокруг себя создав, одна пушка смотрит вперед из-за щита, а вторая — калибром поменьше — назад и в небо. Оглянувшись на ставший домом терем, поддаюсь внутреннему желанию, поклонившись ему, а затем уже надеваю шлем, поданный Алешей.

Одежда на мне камуфляжная, потому как многое в ней предусмотрено, особенно то, что девица внутри будет, то есть нигде ничего не натрет. В местной форме уже тоже, но мне так просто удобнее, и карманов больше, куда я складываю разные нужности — обереги, кусок хлеба… Забираюсь внутрь, удобно устроившись на месте водителя, карту на положенное место укладываю и прижимаю ее специальным образом. На ней сразу же загорается огонек — показывает, где мы. Да, даже навигатор, можно сказать, есть.

— Здрав будь, Алеша, — улыбаюсь я. — Я вперед, ты назад, потом меняемся?

— Здрава будь, Алена, — отвечает он, уже более решительным выглядя. — Добро.

Он перелезает за пушку, что от атаки с воздуха нас прикрывать должна, я же трогаю обереги движения. Указники, как здесь приборы называются, оживают, и печка, громко пыхнув, отправляется проложенным маршрутом к Златограду, куда вчера печки нашей тысячи ушли. Тысячей дивизия зовется, полутысячей полк, а батальон или рота сотней, зависит от рода войск. В нашем случае сотня — это батальон, а рота — полусотня, у пехоты же все немного иначе.

— Движемся ко Златограду, — извещаю я Алешу, а сама двигаю вперед ладовник, что будто джойстик, управляющий движением.

Печка начинает громче пыхтеть, и мы набираем скорость, а я запеваю «Вставай, страна огромная», заменяя фашистов на немцев. И кажется — будто вторит мне лес вокруг. Все же очень сильные и песни, и стихи у нас придумали в Великую Отечественную, раньше-то они мне были привычны, а вот сейчас я будто чувствую их совсем иначе…

Изображая из себя маленький паровозик, пыхтит печка по дороге. Встречных нет никого, что я считаю добрым знаком, а по карте ползет светящаяся точка, указующая путь. Вот, например, в печке это возможно, а в небе нет и почему так, я не знаю. Просто как факт мне рассказали, и все. После войны, если жива буду, надо будет поинтересоваться. А мимо пролетают отдельные дома, деревеньки за отворотами, да и все. Из одного леса ныряем в другой, а тут уже, кроме обычных дорог, имеются и тропки лешачьи, которыми пользоваться осторожно надо. Вот как сейчас…