Владарг Дельсат – Девица на печи (страница 8)

— Вот, Алена, тебе воин Алеша, — произносит сотник Силантий. — Он обучит тебя печному бою, а еще, как правильно ходить следует, доклад держать и прочим премудростям. Не передумала?

— Никак, — выученным словом отвечаю я, и он кивает. — Все понял, Алеша?

— А это точно девка? — уточняет свежевызванный, пока я его изучаю. — В штанах да без косы… Что натворила-то?

— Из дальних пределов убежала, — это мама объясняет, потому как незачем всем знать, что я попаданка. — Едва спаслась.

— Ясно, — что-то свое понимает Алеша и ко мне поворачивается.

Форма на нем такая же, ничем не примечательная, кроме знаков в петлицах. Здесь звание петлицами обозначают, только знаки не «шпалы» с «кубиками», как у нас были, а значки рода войск: крылья у летчиков, мечи у воинов, щиты у обережников, а у печкарей — стилизованные печки. И вот у него половинка печки наискосок разрезанная, а что это значит, я пока и не знаю. Он выше меня, волосы короткие, белобрысенький, по-моему, на голове подшлемник, у меня, кстати, тоже. А глаза его яркого синего цвета. Красивый он, на самом деле, хоть и думать о таком мне рано. Совершенно точно рано, ведь я только жить, можно сказать, начинаю. Надо будет его о тактике применения поспрошать, кстати. Если она на танковую похожа, то я сразу же много знаю.

— Пойдем, воин Алена, — предлагает мне Алеша, хитро посмотрев. Ясно все, проверяет он меня. Армия есть армия, сколько я видела, когда с папой…

— Буде так! — отвечаю ему и иду вослед строевым шагом. Местный отличается от того, к чему я привыкла, но несильно.

— Вольно иди, — улыбается Алеша. — Поговорим вначале, а там и учиться придет пора.

— Хорошо, — вмиг расслабляюсь я, улыбнувшись.

Странно, не упивается он своей властью. У нас бы девчонку под команду отданную загоняли бы. К этому я готова была, расспросив маму, но он совсем другой какой-то. Хочет познакомиться, видимо. Может быть, это из-за мамы? Нет, вряд ли, она же лекарка, а не генерал, так что тут что-то другое. А тем временем Алеша к скамейке невысокой идет, рядом с которой печка стоит. В зеленый цвет она окрашена, но это не совсем правильно, потому что танки же тоже камуфлируют.

— Ты воинского рода, — уверенно произносит Алеша. — А сейчас война, на которую тебя никто не пустит, да и меня тоже. Поэтому будем сначала правильно ходить, а потом уже и печку изучать. Может, и сгодимся на что. Вопросы есть?

— Нет вопросов, — качаю я головой, — можешь учить.

— У тебя глаза погрустнели, — негромко говорит он, показывая, что замечает все, но вопрос не задает.

— Я папу вспомнила, ну, батюшку, — признаю́сь ему, а потом, будто колдовство какое, я просто рассказывать начинаю.

Каким он был, как говорил, как возил меня везде. Я рассказываю, а сама понимаю — легче на душе становится. Здесь, в Тридесятом, тоска волнами проявляется. Вот только вчера только грусть, а сегодня вспомнила, и сразу глаза мокрые. Алеша же слушает очень серьезно, кивая мне, будто все и так понимая. Вот кажется мне: он отлично все знает, но позволяет мне рассказать.

— Ну тогда так и будем делать, как твой батюшка поступал, — решает Алеша, а потом вдруг командовать начинает. — Стройся! Бегом!

И гоняет он то бегом, то шагом, а затем и ползти заставляет. Я и подумать ничего не успеваю, а только бегу. Правильно это делаю, как папин друг учил, который из десанта был, поэтому не сбиваю дыхание. И вот он останавливает меня, кивнув чему-то. Я медленно останавливаюсь, немного шагом пройдя еще, все же давно такой физкультуры не было.

— Выносливая ты больше иных воинов, — сообщает Алеша, предлагая присесть. — Значит, можно воинским шагом всюду ходить, так и привыкнешь. Сейчас уставу тебя учить стану.

— Буде так, — спокойно отвечаю ему, потому что иного ответа в таких случаях не предполагается. — А клятва на верность Родине в Тридесятом существует?

— Да еще как, — кивает он, заулыбавшись. — Только это не просто клятва, если дашь ее, пути назад не будет.

— Это ясно, — произношу я, понимая уже, что в бой вступать все равно придется.

— Тогда… Повторяй за мной, — для чего-то оглядевшись, предлагает мне Алеша.

Наверняка разрешения на присягу у него нет, да и у меня тоже, но Алеша решается помочь мне с этим. Вот его мотива я не понимаю, но ведь сама же захотела. Я-то понимаю, почему захотела, ведь история явно тем же путем, что в Великую Отечественную идет. А тогда на бой и стар и млад встали. И я думаю, сейчас то же будет, поэтому лучше быть воином, а не неизвестно кем.

* * *

Печку я внимательно осматриваю со всех сторон. Выглядит она скорее парящей. Зеленый парящий в сантиметре от земли кирпич. В отличие от сказки, управляют печкой с помощью оберегов, и силы они потребляют еще как. Водитель и стрелок находятся рядом, между ними пушка, зовущаяся «огнебоем». Заряжается она с казенной части, но не слишком просто. То есть ехать и стрелять очень сложно, хоть и возможно.

— А если гаргулья какая налетит? — интересуюсь я, помня папины слова об уязвимости танков.

Алеша задумывается, я тем же занимаюсь. Почему я печку сразу за танк приняла? Потому что пушка? Нет, дело в чем-то другом, а вот в чем, я сразу и не соображу. Это не танк, а скорее самоходная артиллерийская установка. Но вот применение ее должно быть таким же по идее. Ну, с поправкой на сказку, что значит — надо врагов изучить.

Вот чувствую я себя сейчас на своем месте, что мама точно видит, но никак не комментирует. А я тем временем все больше к ней привязываюсь. И кажется, что больше некуда, а все равно ощущение такое, необычное. Так вот… есть у меня мысль, что Алешу и печку мне отдали, чтобы посмотреть, что я делать буду. Надо будет маму спросить обязательно, а сейчас я рассказываю Алеше о противовоздушной обороне, камуфляжной расцветке и даже пытаюсь об обвесе сказать, но он меня не понимает. В смысле, зачем это нужно, поэтому пока отложим.

— Говоришь, если пятнами покрасить, в лесу незаметно? — интересуется он.

— Завтра покажу, — обещаю я, а пока щепочкой на земле прикидываю, как расположить второй огнебой так, чтобы не нужно было перезаряжать. В бою у нас может не быть на это времени. К тому же калибр…

— Выясню к завтрему, — кивает Алеша, внимательно разглядывая мой импровизированный чертеж. — Слышала, Китежград осадили?

— Слышала, — вздыхаю я, потому как было такое и в нашей истории. — Но я верю, что не сдадут.

— Нельзя его сдавать, — соглашается он со мной. — Заканчиваем на сегодня?

Алеша живет в войске, то есть, в казарме, потому что нет у него никого. Я хотела уже с мамой поговорить на эту тему, но не решилась. Правил приличия тут я почти и не знаю, а подставлять никого не хочу. И хоть постепенно перенимаю манеру речи, но все же еще не полностью, поэтому, наверное, могу что-то неправильно понять.

— Заканчиваем, — улыбаюсь я, потому как мне еще с домовым заниматься.

Он явно хочет со мной пройти всю программу местной школы за несколько месяцев. По крайней мере на это похоже. Вот только зачем... Может быть, что-то знает особенное или просто ответственный. Тоже надо будет осторожно выяснить, а теперь пора домой идти, тут недалеко. Потому я прощаюсь с Алешей, направившись затем к моему терему, который именно домом воспринимается, потому что ждут меня там. Действительно ждут…

Алеша красивый очень. Он меня на два года старше, но иногда будто младше, а еще хороший. Вот раньше я не понимала этого слова, а сейчас очень даже, потому что чувствую так. Хорошо, что он есть. Вот кажется мне, что не просто так меня ему привесили, что-то знают командиры наши. Кстати, о командирах, мне еще учить знаки различия, кто кому подчиняется, а кому и нет вовсе. Здесь, в Тридесятом, это не так просто.

— Здрав будь, Тихон Потапыч, — приветствую я домового первой, едва в дверь войдя.

— Здравствуй, Аленушка, — ласково у него это произнести получается, отчего я улыбаюсь сразу. — Думы какие?

— Две даже, — хихикаю я, руки ополоснув да к столу садясь. — Кажется мне, что Алешу и печку мне выдали, чтобы посмотреть, чего я сотворить сумею. Проверяют, значит. А еще — отчего ты хочешь меня поскорей по школе провести?

— Начну с конца, — произносит Тихон Потапыч, а передо мной миска со щами появляется — обедать пора. Суп какой, щи — это у нас обязательно. — Ты клятву дала, что заметно по тебе. Значит, рано или поздно на войне окажешься, а там очень плохо неучем быть.

— Да, это правильно, — соглашаюсь я. О клятве не говорила я и раз он знает, значит, действительно заметно.

— Алеша твой слишком юн, — продолжает наш домовой. — Потому жалко его в бой, к тому же пары не было у него, а теперь есть. К тому же ты из иного мира, отчего интересно всем, что знаешь ты. Особенно сотнику любопытно, смекаешь?

— Где-то так я и думала, — киваю в ответ, доедая жутко вкусный обед. — И они все подозревают, что я на войну попрошусь?

— Скорей, что убежишь, — вздыхает Тихон Потапыч, при этом ощущение такое, как будто папа погладил, возникает, отчего я всхлипываю. — Ведь знаешь ты, что за особые подвиги Яга может встречу в Нави устроить.

Сначала я не понимаю, что он в виду имеет, а вот потом до меня доходит — папа. Но он же там, в том мире погиб? И я пытаюсь расспросить, но не отвечает домовой, наводя меня на совсем другую мысль. Он мне дает смысл — за что драться. Но у меня уже мама есть, о чем я и говорю. Самая лучшая на свете мама, все-все понимающая и принявшая меня. Да и Тридесятое я тоже приняла, а Родина для меня не пустой звук.