Владарг Дельсат – Девица на печи (страница 7)

Она меня к Руси привязала, и теперь я здешняя, но глупенькая, потому что ничего не знаю. С этим мне тоже обещают помочь, раз я военная, как Вера Семеновна сказала. Мама называет это иначе, но смысл тот же, так что выходит, что мне теперь военному делу заново учиться надо. Причем во время войны. А начать с географии, хоть какой-то истории и общих знаний. Учитывая, на кого похож по описанию Кощей, не знать простых вещей может быть очень чревато. А мне проблемы совершенно точно не нужны, так что буду учиться.

— Да, это правильно, — кивает мама, мне принесенные ею вещи протягивая. — Одевайся.

Предложенная форма местного типа, но мужская, что меня радует, несмотря на то, что женская тоже существует. Это потому, что вождь ввел равенство. Причем не на словах, на деле ввел, отчего никто и не считает девушку кем-то хуже мужчины, а очень даже уважительно относится. Так вот, форма. При ближайшем рассмотрении она форму той войны напоминает — гимнастерка, шаровары — я в музее видела. Ну а раз в Великую Отечественную девчата могли в штанах ходить, то и от моего вида никто не рассыплется, как мне думается.

* * *

Мамин… ну теперь-то наш, получается, терем. Он совсем недалеко от лекарни находится, а рядом с ним еще несколько, как мне кажется, однотипных. Как в сказках выглядят: с резными окнами, в два этажа, но вот золочения всякого, мной ожидаемого, не вижу. Впрочем, долго разглядывать мне мама не позволяет, за собой внутрь крайнего со стороны лекарни ведя.

— Так, тут мы живем, — произносит она. — Тихон Потапыч наш домовой, с ним надо обращаться вежливо. Тихон Потапыч, познакомься с дочкой моей, Аленушкой.

— Здрава будь, Аленушка, — раздается тут голос такой… скрипучий, по-моему, но, кажется мне, добрый он. — Побила жизнь девоньку. И теперь?

— Теперь всему ее научить надобно, а через седмицу и воинское дело постигать будет, — информирует его мама. — Так что располагайся, а я прикину для тебя одежку, ведь нет ничего.

— Благодарю, — тихо отвечаю я, уже зная, что слово «спасибо» здесь не принято. Почему — догадаться несложно, поэтому стараюсь не сбиваться.

— Вот и умница, — хвалит меня мама, на стол показывая. — Усаживайся. Тихон Потапыч книги учебные тебе даст и наставлять станет, а мы с тобой к вечеру встретимся, все же службы у меня. Да, Тихон Потапыч, Алена у меня из запределья, а там у них, похоже, колотушками воспитывают.

— Бояться станет, — вздыхает голос, что будто отовсюду звучит. — Не беспокойся, Несмеяна, не обижу я дитя.

Вот на этом мы расстаемся. Маме работать надо, а мне учиться, ведь ничего я не знаю, даже простых вещей. И вот домовой преображается, начиная мне рассказывать, как Тридесятое устроено. Ну, сначала о том, что именно произошло и почему Несмеяне, маме моей, очень нравится не быть царевной. Я слушаю очень внимательно, потому что все знать надо.

А вот после простых объяснений начинается школа. Причем очень интенсивно рассказывает он о географии и истории. Именно то, что знать надо, ну а затем мы учимся писать. И пером гусиным, и специальной волшебной ручкой, больше на привычные мне похожей. Вот пером у меня очень плохо получается, потому как от руки пишу я редко и только в школе, а тут мало того что ручка не шариковая, так еще и очень осторожной надо быть, чтобы не порвать бумагу, не наставить клякс.

— А теперь мы поговорим о науке ведовской и колдовской, — не давая мне почти перерыва, сообщает домовой. — Ты отличаешься от девиц Тридесятого, потому сложнее будет. Но по порядку…

И вот тут я понимаю, о чем мне мама говорила. Девушки в Тридесятом обладают ведовской силой, все девушки. «Находясь в единении с природой», они используют свои силы, потому могут летать в ступе или еще как, а у парней, у всех, сила только колдовская, как… у меня. Я подозреваю, что колдовская она из-за описания моего… Ну в фэнтези, я же разницу не знала. А вот тут, оказывается, очень большая разница.

— В летницы не возьмут, — сообщает мне домовой. — Они на своей силе летают, а воины на оберегах, но никто не согласится, чтобы… И с печкарями то же самое. Так что, мыслю я, дорога тебе только в лекарки полевые, ежели так воинского дела желается.

Вот это он меня огорошил, можно сказать. Я военная, потому что папа… Но все изменилось уже, и теперь я не знаю, как правильно будет. С другой стороны — война же идет. Враг напал на Тридесятое, а все вокруг мне кажутся расслабленными какими-то, как будто не происходит ничего страшного. И вот это мне странным очень кажется, но спрашивать я пока не буду — маму подожду, потому как странно все же.

— А пока ты поешь и отдохнешь, — говорит мне Тихон Потапыч.

Тут спорить бесполезно, да и не хочется, потому как проголодалась. Очень быстро все изменилось, да и я внутренне тоже, выходит. Учусь быстро, запоминаю сразу, как будто заколдовали. А еще удивление будто уснуло и мысли в голове шевелятся вяло очень. У меня больше должно быть эмоций, но они куда-то делись. Придет с работы мама, буду ее спрашивать.

Почему я ее мамой принимаю, Несмеяна мне объяснила — обряд виноват, но ведь я ее такой приняла и до него. Мне сейчас кажется, что я маму приняла и без всякого обряда, вот только насколько это нормально, понять сейчас не могу. А еще мысли у меня изменились — я о телефоне не вспоминаю, об одежде, о том, как примут мое исчезновение… хм… там. Будто и нет никакого «там», и не было никогда, а только я тут и все. А еще нет тоски жуткой по папе, грусть есть, а той тоски нет совсем, как будто настоящая мама ее стерла, мне кусочек души подарив.

— Слушайте, люди, слово Вестника Кощеева… — голос за окном, но будто и в комнате, которая горницей, кажется, зовется. — В течение дня вели наши воины ожесточенные бои на Китежградском направлении. Вечной славой покрыл себя десятник Иван, жизнью своей выкупив отступление обоза…

Понятно, это что-то вроде Совинформбюро из нашей истории. И такие же туманные сводки, как папа рассказывал. Надо только на карту посмотреть, где тот Китежград-то находится, потому что сдается мне, отступают войска. О победах кричат громко, о поражениях неохотно. Но учитывая все то, что я уже услышала о врагах, это очень плохо, ведь они похуже фашистов будут… А это значит, что не смогу я в стороне быть, ведь и маме они угрожают.

— Ты что-то поняла, — кажется, совсем рядом произносит Тихон Потапыч. — А что?

— В истории того мира, откуда я сюда попала, была жуткая война, — вздыхаю я, припоминая. — Пришел враг, желавший убить нас за то, что мы есть. Он мучил людей, убивал детей… И вот так же, как сейчас — туманно говорили в начале и радостно в конце. Мы победили, но каждый третий погиб. И вот я сейчас…

— Похожее услышала, — я слышу понимание в его голосе. — Зло в любом месте не дремлет и действует похоже. Садись-ка, поведаю я тебе о круговороте душ и чем так опасны немцы, на нас войной пришедшие.

— Хорошо, — киваю я, удобнее усаживаясь.

И вот тут я узнаю что-то совершенно необыкновенное: умершие в Тридесятом насовсем не исчезают, а оказываются в Нави, откуда потом детьми возвращаются. Потому сама по себе смерть еще не трагедия. Потеря, а не катастрофа, но… Немцы как-то убивают так, что душа не попадает в Навь, именно поэтому они так страшны. И, наверное, потому войско и отступает — умирать страшно, ведь, выходит, окончательная это смерть.

Даже если так, ради мамы я на что угодно соглашусь. Ну и не верю, что дела так обстоят. Наверняка же враг души ворует, чтобы потом или шантажировать ими, или еще чего…

Учение воинское

Город Галич, близ которого мы находимся — это, по сути, центр боевой подготовки. Здесь расположены части самоходных печек, как из сказок, «боевые колесницы», воинские подразделения. А вот авиация в Гороховске, например. Но сегодня, по прошествии трех недель, мама меня приводит в часть, рядом расположенную. Здесь меня будут учить разнице между уставов, но вечером мы все еще домой.

— Говоришь, воинского рода, — сотник на меня смотрит, а я «смирно» стою, потому что звание уровня командира роты или эскадрильи. — Заметно.

— Устав знает, но не нашенский, — вздыхает мама, ласково мне улыбнувшись. — Я бы ее на печки предложила, время займет, не будет о дурном думать.

— Тоже верно, — кивает ей высокий воин в панцире, что вдвое меня шире и на голову выше. — Алеша! Подь-ка сюда! — громко, да так, что я даже чуть приседаю, зовет он кого-то.

А в сводках Вестника Кощеева уже звучит «оставили», и еще враг подошел к Китежграду, как и в нашей истории, только там город иначе назывался. Сотник же зовет парня молодого, чуть ли не моего возраста, поручая ему меня — выучить на печку, которая совсем не похожа на картинки. Это скорее кирпич самодвижущийся с местом для механика-водителя, и для стрелка. Незакрытые башенки с выставленными «огнебоями», как здесь огнестрельное оружие зовется. Пулемета нет, а только пушки того или иного калибра.

Множество новых слов пришло в мою жизнь. Вместо «Есть» — «Буде так», вместо «Так точно» — просто «Так», и самое главное военное слово, как папа говорил, здесь звучит как «Повинен». Но кроме уставных слов, которые я уже выучила, есть еще и названия, для которых я нахожу привычные аналоги, вот, например, «светоскрыт» — это светомаскировка, «громень» — бомба или снаряд, нет отдельного слова, «небобой» — зенитка, «ладьяшка» — самолет, ну и так далее. Аж голова пухнет, но справляюсь я.