Владарг Дельсат – Девица на печи (страница 6)

Будто выключает меня, как кнопкой какой, поэтому, когда свет снова появляется, я теряюсь: по ощущениям лежу, причем неодетой, но хоть прикрыта чем-то. Открыв глаза, я обнаруживаю, что действительно лежу в кровати больничной, до шеи укрытая, а рядом обнаруживается и доктор, лекарка, как она тут называется. Лет сорок ей, по-моему, при этом взгляд такой — понимающий.

— Очнулась, — констатирует факт она. — Меня зовут Несмеяной Елисеевной, тебя Аленой. Ты нездешняя и ничего не знаешь. Ты рассказываешь мне о том, как тебе жилось прежде, не боясь ничего, а мы думаем, что дальше делать. Договорились?

— Договорились, — отвечаю ей, потому что от меня все равно ничего не зависит. Что захотят, то и сделают, ведь сильнее они меня во много раз.

— О том, что возможны другие миры, осведомлена я, — объясняет мне Несмеяна, которую зовут так же, как царевну сказочную, только это не она, по-моему. — Одежка у тебя ненашенская, враги наши такого тоже не делают, к тому же тайник говорит, не лазутчица ты, а они в таком не ошибаются. Рассказывай.

— Я… Алена, — вздыхаю, начиная свой рассказ. — Я… у меня…

С трудом взяв себя в руки, начинаю свой рассказ. Врать я и не собиралась, потому что мне выговориться нужно, а там будь что будет. И рассказываю я о погибшем за Родину папке, о том, что мать, которая опекуншей оказалась, задумала. Несмеяна с ходу не понимает, и мне объяснять приходится. Ну и обо всем случившемся тоже повествую, но когда я о коте черном говорить принимаюсь, останавливает она меня.

— Именно во сне все и подтвердилось? — спрашивает Несмеяна.

— Да, — киваю я, потому что бо́льшую часть проверила, а меньшую пусть полиция проверяет. — Только что сделать хотели…

— Оно понятно, — в задумчивости произносит лекарка. — Знать бы, отчего именно в Тридесятое, тебе же другие миры ближе быть должны.

И вот теперь я сильно смущаюсь, так что щеки будто в огне горят. И рассказываю ей о том, что писала, о героях моих и о том, чем героиню главную за все наградили. А Несмеяна вперед подается и вдруг обнимает меня. Так тепло становится, как никогда в жизни, кажется, и вот тут я плачу. Просто не могу сдержаться, ведь оно само пробивается, вызывая просто детский какой-то рев. А она меня качает в руках и обнимает так, как кто-то очень близкий, родной просто.

Наверное, поэтому я успокоиться не могу долго. И хоть понимаю, что тепло это на миг всего, как было с Верой Семеновной, но ничего не могу с собой сделать. Иначе совсем Несмеяна обнимает, будто защитить хочет. Меня так только папа обнимал, когда жив был, а мать вообще никогда. А сейчас меня будто настоящая мама обнимает, и хоть закончится все через мгновение, но не хочу я этого. Изо всех сил не хочу, ведь очень это мне важно оказалось.

— Не плачем, — негромко, но как-то моментально останавливает она мою истерику. — Сейчас я расскажу тебе, где ты оказалась, а ты пока подумаешь, примешь ли меня.

Я не понимаю сначала, что она сказать этим хочет, и переспрашиваю, конечно, лишь затем замерев просто. Несмеяна хочет меня своей назвать. Она объясняет это тем, что плохо, когда нет никого, но я вижу, это она для меня объясняет, а сама готова мне стать действительно близкой. И тогда такое тепло у меня не на миг один будет, а, может быть, подольше?

И тут, будто и не замечая моего состояния, она свой рассказ начинает. И вот сразу же мне что-то знакомым кажется, но не из фэнтези, что я писала, а из истории реальной. Так вот… Царства здесь нет. Есть Свободное Тридесятое Государство под управлением Кощея Бессмертного, который, между прочим, Вождь и Учитель, что товарища Сталина так, как о нем говорят, напоминает. Так вот, он царя скинул, но убивать не стал. А Несмеяна, действительно царевна бывшая, чуть ли не боготворит Кощея, что мне странным кажется. Выводы делать я не спешу, ведь за тепло,что она мне дарит, я уже и на Кощея согласна. Да на что угодно, на самом деле, лишь бы лишней не быть. А еще…

Здесь идет война.

Мама Несмеяна

Несмеяна уходит, а я обдумываю мне сказанное. Очень мне описание напоминает Великую Отечественную, даже название врагов — «немцы». Я-то знаю, почему на Руси иностранцев немцами звали, причем всех скопом, но откликается что-то в душе, все ж таки воспитание сказывается. И вот третью неделю война идет, а новости все туманные, все как папа рассказывал о первых месяцах той войны. Он ее, конечно, не застал, да никого уже нет из тех, кто видел, но историю знал. И я, конечно, ведь я папиной всегда была.

И вот слушаю я, понимая, что происходит. Ну прошлое хорошо знаю, вот и понимаю: люди, нечисть, все встали на защиту Родины. Это правильно очень, но танков здесь нет, а что есть, надо выяснять. Несмеяна говорит о том, что устав различается, да и вообще все отличное, поэтому она предлагает мне поучиться сначала, а потом и поглядим. И чувствую я, надеется она на скорое окончание войны, как и в ту войну надеялись.

— Конечно, — киваю я, задумавшись на миг. — А можно мне волосы подкоротить и в штанах? Ну, если за это не будет…

— Ох, дитя, — вздыхает Несмеяна, погладив меня. — Не будет тебе ничего. Нынче же обряд проведем, чтобы не думала ты ничего дурного.

— Обряд? — удивляюсь я, непонятно же ничего.

Оказывается, здесь не просто под опеку берут. Вот как у нас много бумаг нужно, оформление, то, се, а здесь умнее сделано — обряд меня действительно дочкой Несмеяны сделает. Я не опекаемой или удочеренной стану, а буквально кровь от крови, только на природу сил это влияния не окажет. Здесь, в Тридесятом, у девочек силы ведовские, а у меня колдовские, как у мальчиков, поэтому сразу и не поняли, так вот даже после обряда они таковыми останутся. Но мне все равно, ведь я не знаю, что это значит.

— С одежей ты придумала хорошо, — кивает мне готовая стать… мамой Несмеяна. — У нас тут воины одни, поблизости лишь печкари, вот там тебя и поучат.

— Хорошо, — киваю я, понимая, что она знает лучше. Но выяснить, почему не возражает против мужской одежды, тоже надо.

Но, видимо, потом. Она зовет кого-то, и передо мной появляется столик, миска с супом и кусок хлеба. Я понимаю, что домовой мне это выдал, ну и благодарю его, конечно, отчего Несмеяна улыбается. Она очень ласково ко мне относится, отчего я себя маленькой ощущаю. Это не совсем обычно, но я не хочу задумываться, просто совсем.

— Дитя обожженное, — произносит домовой, которого я логично не вижу. — Волхва я позвал.

— Благодарю тебя, — слегка кланяется Несмеяна. — Сразу и проведем, а потом я тебя, раз ты воинского рода, отдам на учебу.

А я себя странно чувствую. С одной стороны, растерянность никуда не делась, с другой — я Несмеяну моментально принимаю. При этом во все ее слова с ходу верю и даже думать ни о чем плохом не хочется. Насколько это вообще нормально? Ощущение, будто я во сне, и даже слабость наваливается, но я доедаю очень вкусную еду, а потом, кажется, просто засыпаю прямо с ложкой в руке. И снится мне, что на полянке я какой-то стою, а на мне только платье прямое до земли, а рядом… мама. Из моих мечтаний, снов, надежд, настоящая мама рядом стоит, меня за руку держа, и спокойно мне от этого, ведь ничего плохого случиться не может.

А еще волхв что-то говорит или делает, но я не прислушиваюсь — мама рядом стоит. Я так мечтала о том, что это возможно, сколько раз описывала и завидовала своим героям, и вот теперь, будто в награду, она рядом. И чувствую я ее, отчего счастлива просто неимоверно. Нет таких слов, что описать могут мои ощущения. Я понимаю — сон закончится, но почему-то совершенно по-детски уверена: мама останется, она не исчезнет, не бросит меня. И будто блестки сияющие окружают нас в этом самом сне.

— Аленушка, — очень ласково, буквально купая меня в тепле, произносит она. — Тебе просыпаться пора.

— А ты будешь? — жалобно спрашиваю ее, ведь будто лет пять мне здесь, во сне этом.

— Я теперь всегда буду, — улыбается она и гладит меня по волосам. — Открывай глазки, доченька.

Я не сразу глаза открываю, мне сначала поплакать надо, а потом слушаюсь, конечно, ведь ей же виднее. Вполне ожидаемо вижу палату больничную и маму. Несмеяна теперь мамой воспринимается, ведь тянусь я к ней внутренне вся. Хоть и не очень это обычно, я знаю, но всей душой чувствую — она и есть моя мама. Не выдержав своих эмоций, я протягиваю к ней руки, как маленькая, и понимает она меня, обняв.

— Вот и ладно, — сообщает мне мама. — Волхв говорит: вовремя мы, могли и опоздать.

— И что бы тогда было? — сразу интересуюсь я, не потому что опасаюсь, а интересно просто.

— Погибнуть могла, потому что не нашего мира дитя, — объясняет она, — а отчего, расскажу.

Мама мне жизнь спасла. Что случиться могло — это непонятно мне, но раз обещала, то расскажет. Чувствую я себя очень даже хорошо, но прыгать не спешу, а слушаю, что мне скажут, показывая лицом всевозможное внимание. И вот мама начинает свою речь. Она напевно звучит, отчего я заслушиваюсь, конечно, но ловлю каждое слово. И вот тут мне самое время удивиться — много им известно о «попаданцах», не я первая такая. Только Тридесятое, выходит, чем-то отличается, и сильно, но со мной отдельная история, потому что от меня мой прежний мир отказался. Выкинул, как бы странно это ни звучало, и вот поэтому я могла погибнуть, если бы не мама.