Владарг Дельсат – Девица на печи (страница 4)

Неожиданно быстро доехав, «домой» отправляюсь пешком и не по обычному пути. Папа говорил, что врага надо удивить и ошеломить. Вот там, где меня никто не ожидает увидеть, я и иду. Одежда на мне камуфляжная, в лесу и не видно вовсе, если правильно себя вести, да и в парке я не по дорожкам иду. Кого бояться поняла уже — парни кучкой. Об этом шел разговор: заплатить бандитам.

Юркнув в подъезд, быстро поднимаюсь на этаж, прислушиваясь. Но все тихо пока, неопасно, выходит. Открыв дверь, запираю ее за собой, в том числе и на защелку, чтобы не было нежданного сюрприза. Как папа говорил: «лучше быть параноиком, чем трупом», вот по его заветам я и действую. Сначала бумаги, потом вещи, а там «бой покажет» — это тоже папины слова. Даже если не родная я ему, он все равно самым-самым останется.

Выдернув ящик, вначале перебираю всякие свидетельства и справки, а затем залезаю рукой поглубже, достав вполне ожидаемое «тайное» отделение. Его папка делал, и как оно устроено, я знаю. Осторожно открыв, вынимаю плотные листы бумаги с бросающимися в глаза государственными орлами2[2]. Значит, это то, что мне нужно. Собрав волю в кулак, читаю.

Ну что сказать… Не соврал котик. Правда, удочерена я только мамой, потому что папина изначально, как получается. Ну и квартира тоже только на меня записана, так что и тут правда. Не сказать, что сильно дорогая у нас квартира, но люди готовы и за копейку удавиться, потому, думаю, и тут правда. Ладно. Раз так, то котику из сна верить необходимо.

А вот с моей комнатой… Замок, на который я ее запираю, вырван с корнем, ящики частично выдвинуты, как будто искали чего-то. Внимательно оглядываю вещи, а вот затем сердце буквально останавливается на мгновение — папин портрет изорван. И мои рисунки тоже, и… Все мои вещи, кроме школьных, разбиты, разбросаны. Я замираю на мгновение, ощущая себя совершенно ошеломленной, но затем отчего-то принюхиваюсь, еще не осознав, почему.

Запах. От ящика с моим бельем пахнет странно. Сладковатый такой запах, которого быть не может. Значит, это отрава, ведь ничем иным оно быть не может. И вот в этот момент будто что-то щелкает в голове, заставляя меня действовать. Одежду брать нельзя — она отравлена, папины вещи все уничтожены, а куда эти гады дели его ордена, полиция разберется. Я же быстро покидаю помещение, ничего больше руками не трогая. Детективы-то я тоже читала.

Сейчас на электричку, в Москву, там позвонить. А затем можно посидеть в сквере и в себя прийти. Если я в библиотеке разревусь, очень даже нехорошо будет. Потому мне надо будет успокоиться, главу дописать и только потом идти на работу. А пока я бегу изо всех сил, мне нужно успеть убежать, ведь кажется, какая-то черная туча за мной гонится, готовая убить, уничтожить, отчего я дрожу уже вся.

Увидев необычно задержавшуюся «Ласточку», прыгаю в нее, и в этот самый момент двери закрываются, а поезд отправляется в Москву. Будто бы меня ждала она, но это, конечно, не так. А сердце бьется заполошно, и страшно еще, того и гляди в обморок упаду. Усаживаюсь в свободное кресло, пытаясь дух перевести и осознать увиденное.

Отравить белье можно, я в кино видела, тогда через кожу яд впитаться может. И даже не яд, потому что органическая химия многообразна, так папа говорил. Разбили все папино… Значит, были уверены, что я не вернусь? Или решили сегодня сделать то, что задумали? Не сходится тогда. Хотя не будь сна, как бы я отреагировала? Собрала бы вещи и бегом из дома — месть планировать. А там рано или поздно переоделась бы, да даже если бы и нет… По-моему, логично.

Жалко, папка танкистом был, а не спецназовцем, я в лесу в одиночку выживать не умею, а кому можно при таком раскладе доверять, вообще не знаю. И что делать?

* * *

Вот, кажется, в опасности я, и жизнь вся под откос буквально, а вместо истерики пишу главу очередную, где мою героиню любят. Я и умереть согласилась бы, лишь бы на миг один с ней поменяться. Уже совершенно на все согласна, кажется, хоть это и не так. Но я сижу и пишу главу, а потом уже поеду на работу, узнаю, что еще мне судьба приготовила.

Полицейский по телефону был спокоен, очень вежлив и все записал, попросив после работы прийти, и даже сказал, куда. И все! То есть больше ничего не сказал, хотя звонок зарегистрировал и мои данные записал. Если теперь что-то случится, то знать будет, что именно произошло. Хотя кого я обманываю… Шутка о том, что «когда убьют, приходите» давно уже не смешная, так что не верю я, что защитят.

Значит, надо идти на работу, если Вера Семеновна мне не приснилась. С другой стороны, я не дописала еще и не успокоилась вообще никак. Потряхивает меня от всего произошедшего. Ну и сон еще… Правду кот, выходит, сказал во сне: нет у меня никого. Лишняя я, никому не нужная. Так что даже если Вера Семеновна с Виталием этим преступники, то все равно уже, выходит.

— Расселась тут! — слышу я старческий голос с вредными такими интонациями.

Подняв взгляд от телефона, вижу старушку в возрасте «столько не живут» и в настроении «кому бы жизнь испортить». Есть такие люди, которым очень надо поругаться, но сейчас она будто подчеркивает, что лишняя я. И, настроившаяся вцепиться в меня, она уже открывает рот, а я поднимаюсь на ноги. Я просто поворачиваюсь к ней спиной и ухожу, потому что нет ни сил, ни желания ругаться у меня. Да и смысла нет никакого…

Обычно я так не делаю никогда, но сейчас мне очень главу дописать надо, поэтому я копирую сверстников — втыкаю взгляд в телефон, быстро-быстро набирая текст. И ложатся ровные строчки о том, как царевна Несмеяна впервые в жизни тепло почувствовала и плакать перестала. Я пишу, а по лицу моему слезы текут, чувствую я их, но не отвлекаюсь. Ноги несут меня куда-то, а вокруг будто пустыня.

Ну что может Вера Семеновна сделать? Себе возьмет? Или действительно продаст туда, где много что делать заставить могут. В то, что сломать меня довольно легко, я верю, но и идти мне некуда. Можно в полицию, куда сказали, но и там страшно очень, ведь очень разное о детских домах говорят. Так что не будет мне ни тепла, ни близких, ничего не будет… И от таких мыслей плачется только горше.

Наверное, поэтому я безопасностью и пренебрегаю, работая с телефоном на ходу впервые в жизни. Все я знаю — и что наткнуться на людей можно, и что под машину попасть, и много еще чего, только мне важнее кажется дописать главу, вот намного важнее, совсем же немного осталось. А тогда я телефон сложу и на работу поеду, навстречу судьбе.

Как-то моментально все рухнуло в жизни. Три года скандалов, и вдруг внезапно выясняется, что… Стоп! Вчерашний начался с того, что «мать» настаивала на юбке. Учитывая, что они хотели сделать, то понятно, почему именно юбка, но почему сейчас? Что такого случилось, что у них терпение закончилось? Вот это самый большой вопрос, потому что непонятно все.

«И тут ему березка и говорит человеческим голосом…» — появляются строчки на экране, уже полностью увлекающей меня историей. Даже самой интересно, что одно дерево другому сказало. Герой у меня иногда такое дерево по уровню понимания нежных девушек, что просто одуреть можно. Как только он мне в голову такой пришел? Как будто и не я вообще писала эту историю с начала и до конца.

У всех авторов, я читала в чате авторов, бывает такое — как будто «это не я, оно само». Вот и у меня так же, смотрю я на героя своего и не понимаю, почему он так поступает, будто и не я его описала. А вот героиня — точно я. И характер у нее мой, и желание близких… Будто наизнанку я выворачиваюсь, полностью раскрываясь, и живу там, в царстве этом. А сейчас медленно иду по проспекту какому-то и пишу историю, растворяясь в ней. При этом, что интересно, ни на кого не натыкаюсь, а должна бы, но отвлекаться просто не хочу.

Нет у меня желания выплывать из сказочного царства, просто совсем нет. Как будто потеряю я связь с ним, если отвлекусь. А там у меня скачет на верном коне добрый молодец без мозгов. Вот положа руку на сердце, зачем ему мозги? Он же все равно их использовать не умеет, кроме как едой в рот попадать. А вот товарищ его все по героине моей вздыхает. Ее Аленушкой зовут, как меня. Так-то я Елена, но папа меня называл Аленушкой, и псевдоним я такой взяла — Алена Печная, красиво, по-моему, звучит.

И вот у Аленушки появляется все то, чего у меня не может быть. Любимый самый, подруги, а еще — мама, которой можно поплакать, и папа, что неприступной стеной стоит, от всего защитить готовый. И вот когда описываю я их житье-бытье, реву просто, как маленькая, потому что не будет у меня такого, а хочется иногда до воя, до крика просто. Но не заслужила я, видимо. Будто гибель папы все счастье в жизни с собой забрала, и ничего хорошего не будет уже.

Минорное у меня настроение от всех новостей, а истерики нет. Тоже непонятно, почему нет истерики? Должна же быть. Совершенно точно быть должна, а я спокойна, как кирпич в полете. Раньше и по меньшему поводу могла, а теперь вдруг спокойная, а меня чуть ли не убить уговаривались, между прочим. Что это со мной происходит? Может быть…

Додумать мысль не успеваю. Откуда-то гудок громкий раздается, и что-то сильно бьет меня слева. Как доской или дверью. С огромной силой удар будто по всему телу, и я сразу же куда-то лететь принимаюсь. И вот ощущение такое странное, что я лечу вечность. Перед глазами темно, боль сразу же исчезает, но ощущение полета остается. Что случилось, я не понимаю, но и думать об этом не хочется. Полет не прекращается, но передо мной появляется давешний кот. Он сидит, на меня глядя, а я пытаюсь сообразить, как я его различить-то могу в темноте.