Влада Одинцова – Жестокий развод. Кровная месть (страница 3)

– Пожалуйста! – срываю голос, глядя на то, как Сулейманов садится в машину, захлопывает дверцу, и джип трогается с места. – Послушайте! Всего пару минут! Ну что вам жалко?!

– Да не ори ты, – говорит один из амбалов. – Он согласился принять, идем.

– Правда? Согласился? Как вы знаете? – спрашиваю, когда меня волокут к воротам, через которые заводят в огромный двор.

Справа в вольерах рвут глотки доберманы.

Слева домик с охраной, возле которого стоят двое вооруженных людей. От вида пистолетов на их поясе у меня волоски на теле встают дыбом.

Двор у Сулейманова красивый. Везде подсветка фонарей и фонариков. Огромная территория засажена деревьями и кустами, между которыми вьются мощеные дорожки. От ворот до дома и к большому въезду в гараж ведет широкая дорога.

Машина Сулейманова останавливается у самого крыльца, и из нее выходит хозяин дома. Не бросив на меня даже мимолетный взгляд, он заходит в огромный особняк, и джип тут же отъезжает.

Меня подводят ко входу. Распахивают дверь и заводят в дом.

О том, что здесь кто-то умер, свидетельствует только гнетущая, тяжелая тишина. Не знаю, как до этого ощущался дом Сулейманова, но сейчас он напоминает склеп, в котором похоронили не только человека, но и надежду. От этого внутренности сковывает холодом, и я начинаю дрожать сильнее, чем под дождем.

Меня тащат по первому этажу мимо просторной и на удивление светлой гостиной. Несколько шагов по коридору, и один из амбалов стучит в дверь.

– Заходи, – короткая команда с той стороны, и меня заводят в просторный домашний кабинет.

Стены черные, а мебель коричневая. Мрачное место под стать своему хозяину, который сидит в огромном черном кожаном кресле и смотрит на меня без единой эмоции.

Меня останавливают в центре помещения и наконец отпускают. Сулейманов кивает, и амбалы скрываются за дверью, тихо прикрыв ее за собой.

Имран молча смотрит на меня. Практически не моргает и не дышит.

Напряжение, которое витает в кабинете, могло бы питать города. Я чувствую его каждой клеточкой своего измученного страхами тела.

– Помолчать пришла? – наконец нарушает тишину Сулейманов.

– Простите, я… просто… Мне очень страшно, – признаюсь и чувствую, как лицо сначала бросает в жар, а потом от него отливает вся кровь. Щеки мгновенно становятся ледяными.

– Ты долго будешь заливать мой ковер? Я жду. Зачем пришла? Если просить за брата, можешь проваливать.

– Имран… Султанович, – хрипло произношу. – Я сожалею о вашей потере. – Он вздыхает так, будто я его чертовски сильно утомила. – Знаю, что некому разделить с вами вашу боль. Позвольте мне это сделать. Поделенная надвое ноша переносится легче. Я даже не представляю себе, что вы сейчас испытываете. Но я чувствую вашу боль. Вся моя семья ее чувствует и скорбит вместе с вами.

Он крепко сжимает челюсти, его взгляд становится тяжелее и острее. Что-то подсказывает мне, что я начинаю его серьезно злить. Может, не стоит упоминать о семье?

– Я могу помочь вам справиться с болью, – продолжаю, еще немного смягчив голос.

– Каким образом? – вдруг спрашивает он. – Может, ты дружна с шайтаном и попросишь его вернуть моего брата?

– Нет, – качаю головой. – Но я… могу быть рядом. Вы можете говорить со мной. Делиться своей болью. Я уже молюсь за вашего брата. Но могу оплакать его за вас.

Он криво усмехается. Зло. С жестокостью во взгляде.

– Оплакать? Разве слезы вернут Шира? Разве твое появление в моем доме его вернет?

– Нет, – отвечаю глухо, – не вернет. Он в лучшем из миров. Аллах позаботится о его душе. А я… позвольте мне позаботиться о вашей. Убийство моей семьи вам тоже не вернет брата. Но я смогу облегчить вашу боль.

Понимаю, что пока говорю, он слушает и не прогоняет меня. А значит, все это время мои надежды спасти родных все еще живы. Надо продолжать говорить. Надо не замолкать.

– Имран… – произношу и проглатываю его отчество. Знаю, что могу поплатиться за такую фамильярность, но все же продолжаю и делаю пару осторожных шагов в его сторону. – Вам очень больно. Даже если вы скрываете от всего мира, как сильно болит сердце и как горит душа, я точно знаю, что больно. Но знаете, как говорят? Кто не делится бедой, от нее не избавится. Поделитесь со мной. Я умею слушать. – Еще пара шагов. Темно-синие глаза прошивают меня до дрожи. Но я не останавливаюсь. – Я могу выслушивать вас. Столько, сколько вам понадобится. В любое время суток. Я могу стать тем человеком, который поможет вам пережить это горе.

– А взамен ты хочешь, чтобы я оставил в живых ваших мужчин, – констатирует он.

Я несмело киваю, не сводя с Сулейманова взгляда.

– Их смерть не вернет Шира.

– Его ничто не вернет. Зато их смерть удовлетворит меня. Это будет гарантией того, что поганый род, убивший моего последнего родственника, не продолжится.

В голове сразу всплывает личико Алифа и его улыбка, которую я видела минут пятнадцать назад, когда он игрался хлебным мякишем. Внутренности снова скручивает так, что нечем дышать.

– Прошу вас, – выдаю сдавленно. – Я сделаю что угодно. Только не убивайте их. Умоляю вас.

Сулейманов прищуривается и пару минут молча смотрит на меня.

А я не дышу.

Пусть он услышит меня! Пусть найдет в моей компании утешение!

Но его следующие слова убивают всякую надежду:

– Пошла вон из моего дома.

Глава 3

– Прошу вас! – выкрикиваю и бросаюсь к разделяющему нас столу. – Имран Султанович! Я на все согласна! Пожалуйста!

Он смотрит на меня без единой эмоции.

– Алим! – рявкает, и в кабинет заходят громилы.

Он кивает, и меня снова хватают за руки. Волокут на выход, а я продолжаю смотреть в лицо жестокого мужчины.

– Ты никогда не будешь счастлив, если убьешь мою семью, Имран Сулейманов! – выкрикиваю в отчаянии. – Убийства не вернут тебе семью! Род Сулеймановых умрет вместе с тобой!

Дверь кабинета хлопает, и меня тащат на улицу.

Там буквально вышвыривают на улицу и с грохотом захлопывают калитку.

Я падаю прямо в лужу на колени. Больно ударившись, всхлипываю, а потом поднимаюсь и плетусь домой.

Надежда, которая ожила во мне, когда меня заводили в этот мрачный особняк, умерла с жестокими словами Сулейманова.

Завтра в это же время мы будем оплакивать своих мужчин.

Завтра моя жизнь закончится.

Завтра прервется род Гиреевых.

Всевышний, как же больно! Как горит внутри! Как хочется умереть вместе с мужчинами нашей семьи. Потому что смысла дальше жить нет.

Захожу в дом, и ко мне бросается тетя.

– Аллах, ребенок, где ты была? Ты насквозь промокла!

– Во дворе, – выдаю потухшим голосом и плетусь наверх, чтобы принять душ и переодеться.

Горячие струи воды, омывающие мое тело, не помогают оттаять моим внутренностям. Такое ощущение, будто у меня в груди глыба льда, и она больше никогда не растает. Меня всю трясет так сильно, что зуб на зуб не попадает.

Вот и все…

Больше никакой надежды нет.

Мужчины ходили, Сулейманов их прогнал.

Я ходила, он и меня вышвырнул из своего дома.

Будь он проклят! Его род оборвется на нем, а он думает о том, как истребить еще больше людей!

Как можно быть настолько жестоким? Особенно в трауре! Он же понимает, что завтра у меня внутри поселится такая же пустота, какую сейчас ощущает он.

Но какое дело всесильному Сулейманову до того, что чувствует какая-то девушка? Плевать ему на чувства других людей. Он и сам едва ли испытывает хоть половину того, что уже ощущаю я, притом что мужчины нашей семьи еще живы.

Выхожу из душа с твердым намерением провести эту ночь с семьей. Завтра такой возможности уже не будет. Никогда больше не будет. От этой мысли внутренности сжимаются.