Влада Одинцова – Жестокий развод. Кровная месть (страница 2)

В этот момент я слышу шум двигателей и, вскочив на ноги, тороплюсь к окну. Мои глаза становятся просто огромными, когда я вижу, как напротив нашего двора останавливаются несколько угрожающего вида черных джипов с тонированными стеклами.

Внутри все холодеет, если там еще осталось что-то теплое.

Я жду, кто выйдет из машин, но ничего не происходит.

– Папа, – выдаю сдавленным голосом.

Он встает рядом и, сжав челюсти, смотрит на улицу.

– Люди Сулейманова. Следят, чтобы мы не сбежали. Как будто от него возможно убежать.

С этого момента моя семья ставит жизнь на паузу. Джума с братом почти не выходят из гостевой комнаты. Только чтобы поесть и попросить меня присмотреть за племянником.

Я даже не представляю себе, что испытывает моя невестка, зная, что в любой момент ее мужа может не стать. У меня сердце разрывается, а она вообще, наверное, умирает внутри.

Мама с тетками готовят, сидят на диване в гостиной или во дворе на скамейках. И постоянно молятся. Мне кажется, без остановки.

Мужчины делают вид, что занимаются привычными делами, но по факту просто бродят из угла в угол. Мрачные, с тяжелыми взглядами.

А я…

А меня уже нет.

Если Сулейманов заберет наших мужчин, мы пропали.

Кто возьмет меня в жены? Кому я буду нужна?

Конечно, не это пугает больше всего, а возможная потеря близких. Но и это тоже.

Вечером второго дня я смотрю на свою семью, собравшуюся за большим столом. Все молча едят свой ужин. Никто не смотрит друг на друга. Все настолько погружены в свое горе, что не замечают малыша Алифа, который слепил из хлеба лошадку. В обычный день его бы ругали за то, что играет с едой. А сегодня никому нет до этого дела.

К тому же, если Сулейманов решит расправиться со всей семьей, то Алиф больше никогда не слепит лошадку. Пусть хоть сейчас наиграется.

Внутренности сжимаются так сильно, что снова тяжело дышать. И кусок в горло не лезет.

Тихо благодарю за ужин и, встав, выношу остатки еды отцовским собакам.

На улице снова хлещет ливень. Словно природа оплакивает наше семейное горе. Рыдает вместе с нами.

Остановившись под крыльцом с пустой тарелкой, смотрю в грозовое небо.

Почему-то подумалось об Имране Сулейманове. Но не как о чудовище, каким его знает весь Кавказ. А как о мужчине, оставшемся в этом мире одиноким. Без единого родственника. Без единой женщины в семье. Даже оплакать его потерю некому.

Идея, которая приходит мне в голову, буквально пролетает в мыслях кометой. Сердце, которое едва стучало эти дни, вдруг начинает так быстро тарахтеть, что меня начинает трясти. Хватаюсь за опору крыльца и часто дышу, глядя на лужу, в которую с сумасшедшей скоростью влетает дождь.

Может, если с ним разделить его горе… если поддержать его… оплакать его брата вместе с ним… Может, тогда он смягчится?

Ну не может же такого быть, что в человеке нет ничего живого. Никаких чувств и эмоций, кроме слепой ярости. Наверняка он чувствует и боль утраты, и скорбь. Просто их ему не с кем разделить.

Я сама боюсь своих мыслей и того, что могу сделать.

Колеблюсь.

И с ужасом жду завтрашнего дня. Потому что завтра решится судьба моей семьи.

А что, если я могу решить ее уже сегодня?

Что, если мой поступок поможет отвести беду от нашего дома?

Папа меня, конечно, не отпустит. Поэтому я должна пойти сама. Тайно.

Последним аргументом для меня становится Алиф. Я заглядываю в окно. Племянник скачет хлебной лошадкой по подоконнику. Увидев меня, он улыбается своей лучистой улыбкой и машет ручкой.

Я тоже тяну улыбку. А потом прикладываю палец к губам, показывая малышу, что он должен вести себя тихо. Алиф улыбается шире и с готовностью кивает. Для него это игра, а с ним уже давно никто не играл. Конечно, он с радостью согласится на это.

Оставив на пороге тарелку, прямо в домашнем платье, платке и с наброшенным на плечи отцовским пиджаком я выпрыгиваю под дождь. Оббегаю дом с другой стороны и выскакиваю через вторую калитку. Пробегаю между домами и вырываюсь на ту улицу, где стоит особняк Сулейманова. Замираю на пару секунд.

Огромный дом за темными воротами сейчас выглядит еще более зловещим, чем днем. В нем не горит свет. Только, кажется, пара окон на первом этаже, но отсюда плохо видно. И он возвышается, как мрачный памятник горя, которое в нем случилось.

Если простою еще хоть минуту, точно не решусь сделать то, что собиралась. А я должна. Если есть хоть крохотный шанс на то, что я смогу спасти свою семью, я сделаю это. Переступлю через свой страх. Отброшу гордость и сделаю это.

Срываюсь с места и несусь через дорогу. За пеленой дождя не видно ничего, и я не замечаю несущейся на меня машины.

Вскрикиваю, когда слышу визг тормозов.

Останавливаюсь, как вкопанная, и бампер огромного черного джипа легонько толкает меня в бедра, после чего машина полностью останавливается.

Из салона вырываются огромные мужчины и рвутся ко мне.

– С ума сошла?! – кричит кто-то. – Мы могли убить тебя! Глупая баба! Пошла прочь с дороги!

Среди этих мужчин мелькает лицо Имрана Сулейманова, и я, недолго думая, падаю на колени.

Глава 2

– Это что за перформанс? – громыхает надо мной голос, от которого внутренности скручивает в тугой жгут.

– Кажется, это дочка Гиреевых.

Кто-то хватает меня за подбородок и грубо задирает голову вверх.

Я щурюсь, потому что дождь теперь хлещет прямо в лицо. Но даже сквозь крохотные щелочки мне удается рассмотреть суровое, мрачное лицо человека, который прошивает меня острым, как бритва, взглядом.

Имран Сулейманов…

Человек, от которого зависит жизнь целого рода Гиреевых.

– Зачем под машину бросилась? – громыхает он, а я опять сжимаюсь.

– Я не бросалась, – отвечаю дрожащим голосом.

– Что? – переспрашивает.

– Не бросалась, – повторяю.

– Не слышу ничего. Проваливай с дороги. Парни, уберите ее, – командует, отпуская мой подбородок, и идет к машине.

Меня подхватывают с двух сторон и вздергивают на ноги.

– Подождите! Имран Султанович! – кричу, срывая голос. – Постойте! Я к вам шла!

Он притормаживает и оборачивается. Смеряет меня взглядом.

Светлое платье облепило ноги, волосы повисли сосульками вдоль лица. Пиджак отца насквозь промок. Наверняка я выгляжу жалко. Но я и не красоваться сюда пришла.

– Выслушайте меня, – прошу.

– Напрасно пришла. Я с женщинами не буду обсуждать убийство моего брата, – еще мрачнее выдает он.

Снова разворачивается, чтобы уйти, а меня накрывает отчаянием. Я могу сейчас упустить единственный шанс на спасение моей семьи.

Рвусь из хватки двух амбалов.

– Прошу вас! Умоляю! Имран… Имран Султанович! Просто послушайте! Вы захотите услышать то, что я скажу! – выкрикиваю последний аргумент.

Он уже открывает дверцу, но задерживается на секунду.

Кивает своим громилам, и те оттаскивают меня в сторону.