Влада Ладная – Питермир. Роман-фантасмагория (страница 4)
Витражи, словно в английском замке, – и продавленная больничная койка, вместо ножки – кирпичи, обои клочьями, всё заставлено пустыми аптечными пузырьками ещё советских времён.
Паркет с королевскими лилиями – и за окном помойка. Мраморная статуя Амура – и прислонённые к ней костыли. Пустые консервные банки – и ренессансная Мадонна над роялем.
Вход в заплатах и три десятка звонков. Три десятка электросчётчиков. Подписанные продукты в общем холодильнике.
Настоящий музей – и форменная зона.
Волшебный чертог – и маргинальная трущоба.
Метафора нашей жизни.
Путеводитель по истории.
Из нашей коммуналки зачем-то когда-то пробили ход в соседнюю коммуналку. А за ней начинается третья, а там и четвёртая – и так до бесконечности.
А потом уже кажется, что это переливающееся само в себя пространство впадает в тайные подземные переходы, оттуда же выскакивает в подвалы Эрмитажа, Кунсткамеры и Петропавловки, а там и до Лувра недалеко.
И всё это вяжет из себя петли, как старушка на спицах у камина, выплетает что-то дивное: шаль-паутинку для мира, чтобы укутать его в морозы, или перчатки, может быть, любимому внуку. А за углом от этого хитросплетения – и иные планеты и звёзды.
Коммуналка – это Вселенная.
НЕОПРЕДЕЛЁННОЕ ЧТЕНИЕ
– А с чего Вы взяли, уважаемая бабуля, что мамаша сказала Вам правду про второго ребёнка? Может, женщина боялась, что муженёк отнимет и другого сына, вот и соврала, что он умер. Вы все ведь сразу же от неё отстали, а ей только того и надо было, – обворожительно улыбнулся братец старухе.
– Да я ни в жизнь не поверю, что профурсетка эта за ребёнка держаться стала бы. Ей от сына избавиться за мёд было, парень же камнем на шее у неё висел. А так актрисулька свободной птахой по жизни порхала. Ты же не будешь меня уверять, что лохудра эта тебя за собой повсюду вместе со своими полюбовниками таскала?
– Нет, – захихикал братец. – Сбагрила меня в интернат. Там я и вырос. Но кайф был в том, что «не доставайся же ты никому!» Мамаша моим обществом не наслаждалась. Но и отцовым родственникам не дала.
В лице у Клеопатры обозначилась напряжённая работа мысли. Звучало всё это убедительно.
– Да вы сами подумайте, дорогие, зачем мне вас обманывать? Ну, светило бы мне здесь наследство нешуточное, была бы причина для такого самозванства. Но ведь я же всё про вас знаю. Пока отец долго и мучительно от рака умирал, всё его имущество на оплату лечения ушло. Да ещё Петька, – кивнул брат на меня, – лет пять при нём сиделкой подвизался. Взять-то с вас нечего! Стало быть, нечего вам и терять.
– А!.. – заикнулась было Клеопатра. Да и осеклась.
– Пётр! – как-то чересчур задушевно произнёс наш змей-искуситель. – Сначала за отцом ухаживал. Потом за бабкой парализованной. Опять же страждущим помогает. Ну, просто мать Тереза! Стоит на стороне добра твёрдо, – присюсюкнул братец. – А ведь и тут мы близнецы: я-то Павел. Видишь, какие мы не разлей-вода, даже имена срослись, как в названии Петропавловки, сердца города!
И не успели мы с тётей Клёпой опомниться, как свежеобретённый родственник ввинтился в наши «хоромы» шестым жильцом.
Не было печали!
ИНТАРСИЯ. КАРТИНЫ
Звездолёт вылетает из третьего глаза Будды. Зебра цвета радуги. Носорог с крыльями колибри. Из груди женщины растёт баобаб. Негр разгуливает в платье эскимоса. Рыцарь скачет по дороге из киноплёнки. Зияет вскрытый череп, в нём лабиринт, а по нему мечутся Наполеон с горгульей на закорках и игуана в красном цилиндре. Святой в нимбе бьёт двумя планетами, как оркестровыми тарелками. На кол насажена отрубленная голова, а ангел лижет это, как эскимо. Рог изобилия, из которого вываливаются пустые пластиковые бутылки, картофельные очистки и горящие автомобильные шины.
Это всё картины моего брата. Он художник, и весьма известный. И мы с ним перетаскиваем это его приданое в нашу коммуналку.
И кто-то нам ещё помогает, а на самом деле в ногах путается. Какая-то серая мышь.
И сюжеты полотен мне что-то мучительно напоминают. Нечто вертится в голове.
И вот когда все эти мольберты и холсты заполонили нашу халупу, я присел и задумался…
Стихи! В молодости я писал стихи. И в них гнездились похожие образы. Кровожадные ангелы и милосердные чудовища.
Братец следил за мной что ли? И давно? В рукописях моих копался?
Или правду говорят о близнецах: они часто, даже если не знают о существовании друг друга и живут на разных континентах, одеваются одинаково, и жён выбирают похожих, иногда даже имена супруг совпадают. Увлекаются одними и теми же вещами. И даже мысли один у другого читают.
Или Павел – вообще экстрасенс?
А может, это просто какой-то розыгрыш?
…Что это за мышь серая в углу копошится? И уже и подушки бабке поправляет! И памперсы меняет!
– Петька, – скрежещет Клеопатра на своём провонявшем ложе (мне сорок три года, а я для бабки по-прежнему Петька). – Братец-то с гнильцой. Ты глянь на картины-то его! Богохульник он и христопродавец. Змею мы пригрели на груди. Сожрёт нас ирод и не подавится. Пропали мы с тобой.
Клеопатра Патрикеевна фанатично религиозна. Вера в Бога для неё – мерило всех вещей. А христианские ценности – истина в последней инстанции.
Хорошо, что бабка моих стихов юношеских не читала. Сожгла бы меня на костре.
ЕРУНДА, ЕРУНДА. ПОЛНАЯ ЕРУНДА
– Да это же Вера. Верочка! – волочёт серую мышь за рукав и пред мои светлые очи представляет подозрительный близнец. – Это же она тебя с поля боя вынесла на том карнавале, потому как на «скорой» пашет. Она, она тебя спасла и домой доставила, – голос благостный, а сам Павел весь кривится, словно тухлятины нанюхался. – А я, как в паспорт твой заглянул, пока Верочка его изучала, так всё и понял: родная кровь. Я ж твои имя и фамилию знал, мамаша не скрывала во время редких встреч.
Так что Вера нас и свела. И бабулечку нашу вовсю пользует.
«Бабулечку? – подумал я. – Куражится, гад. Впору проверять, не сыпанул ли в суп мышьяку всем нам».
А братец продолжал соловьём заливаться:
– Святая Вера женщина, просто вылитая твоя половинка!
От этих слов я и моя обнаружившаяся спасительница краснеем, как первоклашки, застуканные в подъезде родителями за страстным поцелуем. И шарахаемся друг от друга, как проворовавшиеся губернаторы.
Да уж, идеальная парочка: старая пыльная дева, не чуждая благотворительности, и доброхотствующий упырь в бифокальных окулярах.
– Я всё уговариваю Верочку мне позировать. Она так красива!
В форменном ошалении я разглядываю похожую на старую тряпку деву: где там красота? Издевается, паразит.
И вдруг – вот глазастый брателло! – словно в секунды распечатывается цветочный бутон, как при ускоренной съёмке. И я только теперь прозреваю: девушка изящна, словно инопланетная принцесса. А глаза – земной Божьей Матери. Испуганные, скорбные. Полные бесконечных любви и прощения.
Может, и не кривляется близнец? Искренне нами всеми, включая ужасную бабку, восхищается? Всё же родных обрёл, которых у него никогда, считай, и не было.
– А ты знаешь, что Верушка в юности была фотомоделью? – вкрадчиво продолжает её рекламировать Павел. Словно профессиональная содержательница борделя, честное слово. – И снималась в кино. И именно в роли инопланетной принцессы.
На мою голову словно упали сразу два молота. Один: братец что, действительно мои мысли читает?
И второй: страшное слово «актриса» вползает в моё сознание. После реприманд мамаши и моей бывшей жены, певицы, я даже слышать о лицедейках и прочей артистической нечисти не могу.
Цветочный бутон снова схлопывается. Передо мной какая-то помятая особа с малахольностью во взоре.
Я вскакиваю и, словно детсадовец в схватке с превосходящими силами противника в виде школьника младших классов, даю стрекача.
К брату, – который нигде не работает и элегантно сел мне на шею в финансовом смысле, – повадились захаживать знакомые. Их он насобирал на историческом карнавале, и мало-помалу коммуналка наша превратилась в Ноев ковчег. Причём эта братия не озаботилась расстаться со своими несиюминутными одёжками, щеголяя прикидами петровских времён, рыцарскими консервными банками и первобытнообщинными шкурами. Это придавало нашим сборищам окончательный вид тусовки в сумасшедшем доме.
Я был уверен, что Клеопатра растерзает их в первый же вечер. Но ошибся. Видно, истосковалась бабка на своём одре болезни. А тут какое-никакое развлечение.
И разговоры повелись у нас сомнительные, искусительные даже. И, главное, и понять нельзя: всё это переодевание и костюмирование? Игра ли? Или уже оборотничество и самая что ни на есть чёрная магия?
Как глубоко вжились граждане в свои сомнительные роли? Или уже переродились в своих персонажей, и персонажей, заметьте, скверноватых?
Белая ночь сотворялась из всего этого, словно искусственно выведенное безумие.
И странные вещи стали вдруг происходить в коммуналке.
Стал кто-то на дверях комнат по ночам рисовать картины.
И не картины даже. Нечто среднее между карикатурой и граффити.
Ленин в окошке обменника пересчитывает валюту.
Дети, которых клеймят раскалённым железом со знаком доллара.