Влада Ладная – Питермир. Роман-фантасмагория (страница 3)
– То есть разменять великое будущее нации на набитый желудок сегодня? – вышел из себя революционный матрос.
– На сохранённые человеческие жизни. На здоровье нации. На уцелевший генофонд и выжившие таланты, – парировал оппонент.
– Если сегодня мы не подстрахуемся, завтра у нас всё отнимут. И хлеб для желудка, и сами жизни, и генофонд. Выбора у нас нет. С волками жить… Не получится быть счастливыми рядом с волками. Придётся для начала от них себя защитить.
– А может, волки вам только мерещатся? – съехидничал хипстер.
– Расскажи об этом тридцати миллионам погибших в Великой Отечественной войне.
Просто мы понимаем: жить можно только на земле. Земля – это жизнь! А те, кто в это не вник, будут жить в космическом вакууме. В безвоздушном пространстве!
Митингующие не успели закончить. Началась заварушка. Налетели омоновцы пополам с казаками; нагайками и дубинками принялись разгонять и карнавал, и протестующих.
– Нет, – вздохнул рядом со мной Остап Бендер с подведёнными а-ля Миронов глазами. – Это не Рио-де-Жанейро! – и послушно лёг, оглушённый, под дубинкой правоохранителей, совсем рядом с уже возлежащим на асфальте, патриотично настроенным матросиком и пацифистом Распутиным.
А потом отоварили и меня…
НЕ ВСЕГДА МОЖНО НАВЕСИТЬ ЯРЛЫК
Мумификация снов… Путеводитель по памяти… Автопортрет подсознания…
Я заблудился в самом себе. Это последствия удара по голове, вероятно.
– Кто ты?
…Кто передаёт мне обрывки мыслей, как будто шифрограммы лазутчику за линию фронта?
Я шпион в моём мире? В моей стране? Или в самом себе? Кто послал меня следить за самим собой и зачем?
– Я твой брат, – лучезарно лыбится давешний хипстер.
Я огляделся: я дома, лежу на собственном диване.
Теперь у меня больше возможностей этого чудака рассмотреть.
Сейчас у него глаза рептилоида – и смешливые детские ямочки на щеках. Лоб философа – и зловещая улыбка красавицы с портрета Гойи. Запавшие щеки страстотерпца – и гламурная морщинка в виде бабочки между бровей. Мефистофельский профиль – и нелепый прикид лузера. Глубокие складки на лице, как боевые насечки индейского воина, – и мечтательное, нежное выражение лица.
Не лицо – лабиринт, в котором пропасть.
– Ни о каком брате я никогда не слыхал, – помявшись, выношу я вердикт.
– Близнец! – раскрывает мне объятия странный персонаж, явно ёрничая.
«Ага, вылитый я», – хихикаю про себя.
У меня лысая, как бильярдный шар, голова, бифокальные очки в круглой оправе, бровки домиком, ввалившиеся, как у блокадника, щеки. Лицо, уши и даже руки покрыты такими прихотливыми морщинами, как будто увиты мозговыми извилинами.
Глаза невероятно удивлённые. И – добрые? – Нет. Наблюдатель. Холодный инопланетный разум, который вскрывает встречного, словно скальпелем, и препарирует, так что человек чувствует себя экспонатом Кунсткамеры, уродом в банке.
Глаза черепахи, складки шар-пея, пальцы виолончелиста, сутулое тело, похожее на корень мандрагоры.
Словом, то ли учёный из тридцать седьмого года, по которому сталинский застенок плачет. То ли клоун-эксцентрик. То ли доктор Франкенштейн из фильма ужасов.
Но вслух вежливенько, как истый петербуржец, замечаю:
– Мне ни о каких братьях ничего не известно.
– А много ли ты вообще знаешь о нашей семье? – парирует претендент на родство.
А, и правда, история семейки запутанная.
Моя мать меня бросила, когда мне было всего несколько месяцев.
Она была знаменитой и очень красивой актрисой, совершенная фарфоровая куколка, даже жутко: неземная безупречность. А замуж вышла за режиссёра с самой безобразной внешностью в стране. Вытянутое лошадиное лицо, обезьяньи нелепые бакенбарды, длинные, почти ослиные уши, морщины в виде скандинавских загадочных рун. Глаза одновременно отвратительно блудливые – и невероятно грустные. Как будто в одном теле поселили христианского мученика и кривляющегося сатира.
Режиссёр снимал изумительные фильмы, в которых играла моя мать, – и изменял ей с каждой мимопроходящей юбкой.
В конце концов, матери надоело терпеть, и она сбежала.
Отец меня ей не отдал, в надежде, что к ребёнку мать вернётся.
Но она не вернулась. Всю оставшуюся жизнь я видел её только на экране телевизора.
– Вот! Тут-то и начинается самое интересное, – хихикнул противно новоявленный родственничек. – Мамаша не вернулась, потому что нас было двое. Родители нас честно поделили пополам, меня она увезла с собой…
– Куда? – пискнул я, не выдержав.
Предполагаемый близнец замычал, мотая головой:
– Да не суть важно… Ну, если так интересно тебе, актриса вела жизнь крыловской стрекозы. Меняла любовников, театры, а потом и страны. Но нигде не прижилась, потому что, по чести говоря, умеет только брать и никогда ничего не даёт взамен. Последние лет десять маман пробавлялась дауншифтингом в приснопямятном Арамболе, но в пятнадцатом году там цены взлетели – страсть. Мамаша побарахталась ещё немного, торгуя идиотскими фенечками, даром никому не нужными, и, «злой тоской удручена, к муравью ползёт она». В Россию, стало быть, вернулась. Как говорится, «оглянуться не успела, как зима катит в глаза».
Ты ведь старую стерву тоже ненавидишь? – неприлично припав к моему уху, искусительно зашипел хипстер.
Я дёрнулся, потому что – Господи, прости! – это была правда. Или что-то очень на неё похожее.
Я матери так до сих пор и не простил своего сиротства. Хотя как профессиональный психолог понимаю, что она в чём-то была права. Ошибка это – из-за ребёнка терпеть издевательства мужа. И если уж резать всю правду-матку, меня у Евы отобрал отец, так что большая часть вины на нём. Но вот к нему у меня никаких претензий, хотя это он своим кобелированием разрушил семью.
Вообще-то мамашу Евпраксией звали, в честь какой-то княгини-мученицы. Но в театре с таким именем карьеры не сделаешь. Засмеют. Так что дама перекроилась в Еву.
Я, наверное, поэтому и стал психологом. Мне нужно было справиться с собственными комплексами. Но воз и ныне там: да, я невероятно зол на эту женщину.
Я поверил этому найдёнышу, видимо, потому, что нас терзали одинаковые кошмары.
Но тут откуда-то раздался невообразимый скрежет ржавого древнего железа:
– Что ты брешешь, паразит! Тот малец давно помер, во младенчестве ещё!
У братца предательски забегали глазки.
– Это кто там на меня поклёп возводит? – расцвёл, как розан, самозванец.
– Это бабушка, Клеопатра Патрикеевна, – поспешил я вмешаться, подмигивая, как в нервном тике, чтобы новоявленный сам не знаю кто не связывался. Старуха своенравная, чуть что не по ней – может и уткой с мочой в тебя запустить, потом до утра отмываться будем.
Уж не знаю, как меня с поля боя из-под дубин омоновцев притащили домой и водрузили на мой продавленный диван, но – забыл предупредить – живём-то мы в коммуналке, в двух комнатах: я, бывшая жена, двое детей гадючьего подросткового возраста. И за ширмами – двоюродная бабка, тётка отца, парализованная.
ИНТАРСИЯ. КОММУНАЛКА
Питерская коммуналка – о, это надо видеть! Погуляем по коридорам, заглядывая в комнаты.
Готические своды – и лохмотья на гвозде, потому что на вешалку денег нет.
Старинная картина в позолоченном багете – и рядом банные веники, пустые бутылки валяются, засохшие корки хлеба, тараканы бегают. Описанный матрас на полу, на стене шаманский бубен, а рядом туалетный столик в стиле рококо и бокал драгоценного вина на нём.
Камин итальянского мрамора используется вместо мусорного ведра. Дивная белокаменная кариатида – с отбитым носом. Малиновый шёлковый балдахин – и протечный потолок в трупных пятнах, ржавая ванна, драные семейные трусы на верёвке не сушатся, а гниют.
Роскошная дворцовая лепнина – и крашенная тюремной мрачной краской, вся в грибке и в лишайнике, стена.
Арфа и мольберт – и сало в авоське за окном.
Не дверь – портал, как в Нотр-Дам-де-Пари, – и сломанные лыжи.
Будуар герцогини – в чудовищных граффити.
Изразцовая печь, похожая на средневековую часовню – и дырявые корыта, битые чайники, стоптанные тапочки.
Интерьер восемнадцатого века – и дешёвые канцелярские шкафы, комната оклеена рекламными плакатами рок-певцов во всём их брутальном железе.