Влад Волков – Страшные истории. Том 2 (страница 8)

Руки сами вернулись к поленьям, небрежно разбросанным всюду по полу. Почему? Чтобы не выходить наружу, видимо. Не помню, чтобы столько дров сюда заносил. Но должно же быть объяснение. Повсюду щепки, палки, чурки, головешки… Пламя камина жрало их как-то нехотя, а я опять взглянул на ладони. Вот словно кидал не поленья, а уголь. Или дрова были измазаны мазутом. Но новый шквал обрушивающегося ветра, стучащего в окна с агрессией морозными кулаками, напоминал только об одном – надо согреться, придти в себя, во что бы то ни стало.

Дверь снова со звериным рыком грозилась свалиться с петель. Удар. Ещё один, с большим напором. Скрежет зубов за засовом, сдирающие стружку орлиные когти на пороге, скрип с перестукиванием шипов и рогов о крыльцо. Но в тепло он не ринется. Невозможно! Надо было сохранить себя и попробовать всё вернуть. По частям, по осколкам памяти, по кусучим воспоминаниям, выселяя из себя неуверенность, страх и приступы паники.

Мы приехали на зимние каникулы детей, чтобы отдохнуть от городской суеты, вспомнить молодость, покататься на лыжах. Возня с генератором, поиск свечей, колка дров, немало труда с лопатой, чтобы со всех сторон очистить от снега старую бревенчатую хижину. Сейчас так уже не строят, слишком дорого. Не выгодно.

Раньше делали вот именно так – на века. А сейчас, и это касается всего – телевизоров, стиральных машин, кладки стен дома, – делают так, чтобы снова и снова к ним обращались, когда требуется что-нибудь залатать, починить, обновить. Лишь бы только заработать, халтура на халтуре. Всё изнашиваемое, недолговечное. Как же человеческая жадность раскинула эти крылья порока, что нажива на нуждах стала важнее любви к людям?

Та же сантехника, с которой я работаю. Меняю на комплектующие, прекрасно зная срок их износа. И ничего не могу с этим поделать. Я не завод, который мог бы делать качественнее. Да, в пять раз дороже, но чтобы возня с трубами коснулась уже моих внуков, и раз в жизни, а не вернулась новыми проблемами через пять-десять лет после ремонта! Нет, злится нельзя, ни к чему… Начинаю лишь метаться, как зверь, из стороны в сторону.

Ещё тепла! Ещё дров в огонь, чтобы защититься от зла. Оно пытается вскружить мне голову, запутать, подавить воспоминания. Но оно не пройдёт сюда, как бы ни пыталось. Правда, звериный лязг с новой попыткой выломать дверь резко поубавил мою самоуверенность.

Я просто застыл и наблюдал, как от удара подрагивает спаянная кованым железом древесина, осыпая пыль, запуская сюда снежную крошку сквозь открывающиеся верхние и нижние щели, роняя потрескавшуюся краску, будто стремясь сбросить этот надуманный серый «покров» ради естественного оттенка.

Засов дребезжит, доски вздрагивают в унисон с моим телом. Эта дверь не должна быть открыта, иначе конец абсолютно всему! Оно ненавидит тепло. Я знаю и чувствую это, не в состоянии объяснить. Это наитие, которое побуждает к действию, позволяя не рыдать в грязные ладони и не сидеть, сложа руки. Едё головешек в камин, больше дров, жарче пламя!

Воющая снаружи вьюга осыпает дом так, словно сам он уже начинает дрожать. Но не от холода. От страха того, что хрустит за окном. От поступей тяжких звериных копыт, от скрежета колышущихся наростов, от скрипа зубов друг о друга на бесчисленных челюстях, пронзая холодный воздух искорёженным звуком, как если б мелом скребли по доске.

Надо преодолеть этот натиск. Всё ведь ещё не поздно исправить? Колышутся занавески, в которых, имитируя фасон платья, в шутку закутывалась Вильма. Ходит ходуном кровать, ерзая ножками по дощатому полу. Она так пружинит, на ней так любили скакать близнецы. Тоже вещь «старой закалки», стоит тут несколько поколений, а всё, как новенькая. И она всегда была такой скрипучей, дело не в этом… Задорный смех Ноэля и Сикстена оглушительно гудящим поездом прорывался сквозь омуты памяти, рассыпаясь перезвоном маленьких колокольчиков.

И оттого сильнее рвался сюда чудовищный зверь. С грохотом, с настоящей природной лавиной, с разбегом и яростью, каждый раз громче и громче! Будто там не метель, а гроза с раскатами грома. Хочется прямо-таки взять метлу, скинув вязанку прутьев, оставить лишь черенок и бить им об пол, изображая бородатого мага с воплями «Ты не пройдёшь!».

А ведь надо сделать всё, что б эта тварь сюда не проникла. Я впервые ощутил её… несколько дней назад, да? Сколько уже минуло времени с тех пор? Бродил по лесу, причём на протоптанных тропах. Смятый снег под ногами, обычная неспешная пробежка на свежем воздухе. Да и день был ясным и солнечным, снег отражал яркий свет, поигрывая бриллиантовой поверхностью, ничего не предвещало беды.

И тут слева средь сосен пригнувшийся силуэт. Такой белёсый, высокий, но сгорбленный, хватающийся за стволы длиннющими пальцами… или когтями? Краем глаза было не разглядеть. Лишь миг оно пятилось на вогнутых назад коленях, дабы затеряться среди деревьев. Нечто двуногое, но весьма отдалённо и очень условно похожее на человека.

Я судорожно посмотрел туда, но уже ничего не увидел. Сердце билось так, что хотело изнутри пробить рёбра. Мороз по крови разнёсся такой, как если б я упал в гулкий колодец с ледяной водой. Кусачий ветер горстью колкого снега обдал по лицу, приводя меня в чувство. Наверное, показалось. И тощие голые ноги, изогнутые противоестественным образом. И крупная туша с такой косматой вытянутой головой, будто кабан или даже рептилия, обрамлённой копной чёрных волос или даже торчащих у шеи и плеч перьев. Перепугался я тогда не на шутку, но ведь таких существ просто не водится!

Был бы какой бурый сасквоч, я б, может, даже не удивился. Вернулся б домой, глотнул крепкого виски, осознавая, что все эти повёрнутые криптозоологи были правы, собрал детей, жену и убрался б в тот же миг отсюда. Зачем испытывать судьбу? А когда вы замечаете то, что просто не должно существовать и не имеет права быть в этой реальности, вы, конечно же, протрёте глаза, может даже от нахлынувших слёз неистового ночного кошмара, и попробуйте сбросить эту пелену морока, решив, что вам показалось. Игра света и тени плюс слишком расшатанное поп-культурой воображение.

Отец учил меня, что все лесные звери боятся человека. Но это… Оно не удрало от меня, оно будто преследовало. Я продолжил пробежку, пытаясь развеяться, и буквально слышал, как трещит наст где-то в глуши по левую руку. Как оно шастает там, издевательски останавливаясь каждый раз, когда я сам тормозил, дабы прислушаться.

А потом, уже у дома, нагнувшись за топором для колки дров, я ощутил буквально над ухом его зловонное леденящее дыхание. Звук переплетений копошащихся языков в его мерзостной пасти. Гниль смрад, нити мхов, нотки плесени и старых опавших листьев. Что-то лесное, узнаваемое, с лёгкой горчинкой хвои, но преимущественно истошный запах разлагающейся плоти.

Я тут же вскочил и завертелся на месте, но никого вокруг не было. Только хруст наста где-то за деревьями, за спиной. И не так, как если б кто-то удирал, разыграв меня, а опять, словно нечто там пятился, аккуратно скребя по коре и перебирая лапами, таясь за деревьями.

Вильма тогда ещё так пошутила… ужасно… Сказала мне за столом, что я завился бледный, будто покойник. Разве можно так говорить близким людям? Как молоко, как снеговик, как белый медведь, разве не с чем сравнить эту бледность? Отчего «как покойник» то? Спасибо хоть, не «как вампир», пришедший высосать всю из них кровь вместе с душой. Дети дурачились, им не по душе некоторая еда, что мы с собой взяли. Метали горошек и фрикадельки, разыгрывая взятие Карфагена катапультами Сципиона, ныли про брокколи, вся эта старая шарманка.

С мясным и рыбным ужином проблем нет – бифштексы, пальты, биточки, котлеты с брусничным вареньем, сельдь, квашеная салака, гравлакс из лосося на аперитив закуской – это всё они за милую душу едят, хусманскост почти весь одобряют. Но обед… гороховый суп, фасолевый, из индейки, луковый с картофельными клёцками «кропкакор» с начинкой из лука и свинины – всё им не по нраву. И гарнир, что пюре, что овощное рагу, что фрикадельки со всей подачей – это вот превращается в какой-то цирк на застолье. В гостях даже стыдно за них, уже ж взрослые парни, в школу пошли, а всё куксятся, вредничают, ноют: то не хочу, это не буду… Никаких сил моих нет!

Гулкий удар под натиском потустороннего рыка и аккомпанемент злющей метели опять возвращают к реальности. Незнамо зачем, я рванул к этой двери и просто встал, обезумев от тесного переплетения страха и гнева. Руки сжаты в кулак, что ногти готовы проткнуть кожу у запястной складки.

– Верни их! Верни мою жизнь! Верни мне семью, чёртово отродье! – кричал я в сторону грохота, боясь даже представить, что там, снаружи.

Попытки быть сильным и смелым не получаются. Тело трясётся от осознания неминуемого конца. Сколько ни подкладывай дров – они рано или поздно закончатся. А потом-то что? Мебель? Ткани, половые доски, всё, что горит. Даже чучело оленя, оно же явно там чем-то набито. Оглядываясь на него, не покидало ощущение, что и он сейчас одним своим искусственным глазом косится прям на меня. Будто зомби, готовый вцепиться в макушку и грызть череп до самых мозгов. Тут бы рассудок сохранить вообще, когда кругом эти мерзости! И чем подпирать дверь, если всё уйдёт на растопку?!