Влад Волков – Страшные истории. Том 2 (страница 9)
Когда недавно под вечер я ощутил явный скрежет когтей о стену дома, мы сразу же затаились. Держались вместе, оберегали друг друга… Что же пошло не так? Где-то было ружьё, я же помню, как поднимался за ним на чердак. Где оно, чёрт побери? Последние часы или даже дни просто стёрлись из памяти. Остались инстинкты – согреваться, забаррикадироваться, выживать любой ценой. Только так их, возможно, ещё как-то удастся спасти. Дождаться рассвета, согреваться и держать огонь, который оно ненавидит.
А эта дверь всё не оставляет в покое. За ней и волчий вой, и кабаний визг, сплочённые вместе. Медвежий рык, брачный олений зов и что-то ещё… такое утробное, древнее, словно рёв мамонта. Звуки немыслимой какофонии вместо природной естественной красоты. И опять крепкий удар, который ничего не предвещало. Ни приближающегося звука, ни топота с разбега, ни прыжка на крыльце, а будто бестелесная тварь призрачным скопом всё продолжает долбиться, дабы явить свою безудержную армию холода!
– Что тебе нужно?! Оставь же меня наконец-то в покое! – крикнул я, как отчаянный Гасдрубал, которого вместе с оставшимися консулами, последними карфагенскими патриотам, римляне морили голодом, пока те укрывались при осаде в последнем оплоте – цитадели Бирса до тех пор, пока сами, обезумев, её не подожгли вместе с собой…
Неужели и меня это ждёт? Генератор давно не работает, весь свет в комнате идёт лишь от свечей и камина. Это ли выход отсюда? Гореть, словно факел? Уничтожить себя, лишь бы не достаться ему, как жена и сыновья? Я хочу их назад, я требую! Не могу я смириться с утратой! Должен быть способ разрушить его безумства, хоть какой-нибудь вариант победить и вернуть всё назад, чтобы снова из-за туч вышло солнце, а метель со снежной армией просто утихла, открыв нам дорогу!
Я слышу её… Пятясь, подобно тому существу, сквозь треск головешек под ногами, я развернулся к окну и увидел, как в свете рогатого месяца сатанинским маршем проходят мимо немыслимые древние гиганты. Вышагивают, как в моём воображении должно было однажды ворваться к нам истлевшее чучело. Похожие на оленей, сотканные из разлагающихся трупов зверей, с торчащими костями, выглядывающими черепушками, наростами звериных рогов, словно разбросанными по исполинскому туловищу язвами мха или грибной плесени…
Они трубят на луну, задирая колышущиеся обвисшими лоскутами кожи мясистые шеи, но издают свой рёв не из горла, не из сросшихся черепов, а откуда-то со спины. Словно там, сверху, у них вместо позвоночника меж лопаток зияет впалой полостью зубастая пасть с нестерпимой жаждой крови. И они движутся, гонимые щупальцами слизистых сухожилий, что оплетают их части в пульсирующее единое месиво. Безобразный гибрид, чудовищная мозаика из расчленённых животных.
А вокруг дома ритуальной пляской уже бродят «они». Эти сгорбленные промёрзшие мертвецы. Эти голые гули с обратными коленями, звериными стопами и вытянутыми черепами под косматой чёрной гривой, насыпью лёгшей на крепкие плечи и опускаясь порослью кучерявой свалявшейся шерсти вдоль спины. Одновременно худые и крепкие. Совершенно противоестественные создания, давным-давно бы окоченевшие, если б повиновались законам природы.
Всё вокруг, будто выцветшее, как в чёрно-белом кино. Даже месяц из желтозубой насмешки обратился в наточенный серебряный серп – ритуальное орудие безжалостных жертвоприношений. Ночь и снег – вот и всё, что осталось от мира вокруг. Зима царствовала посреди тьмы, а та так и не думала кончаться. С той самой поры, что мы здесь засели, так и не было ни единого рассвета. А теперь и вовсе погасла последняя надежда на него вместе с тем, как мерзостный ветер с ехидством задул все зажженные свечи. Теперь только вой обезумевших гибридов и примитивные хороводы голых туловищ древнего культа.
Но они – дети чудовищного злого духа. Отца всех метелей и ледяного ветра. Той стужи, что таится за дверью. Я развернулся и просто увидел его в открытом проёме. Шаг за шагом, потеряв свой рассудок, я подходил и дивился, как же такое возможно. А они плясали вокруг хижины, переступая ногами в сугробах, и чествовали его. Персонифицированная вьюга, обретшая облик. Метель и буран, воплощённые адским помутневшим сознанием.
Тьма с уродливыми очертаниями и горящими глазницами многостворчатого черепа, едва обтянутого постоянно подвижными тёмными тканями сгнивающей плоти. Будто исполин в мерзких лохмотьях, с открытой грудной клеткой, являющейся ещё одним ртом, где изогнутые заострённые зубы давно сменили привычные рёбра, став подвижным орудием гадостной пытки.
Широкий, нескладный, подобный кентавру, стоящий вытянутым истерзанным туловищем у меня на пороге на четырёх тяжеленных копытах, готовых дробить черепа беззащитным связанным жертвам кровавых культов коренных индейцев. От покрытых не то шерстью, не то перьями, не то даже жухлой листвой, а то и всем сразу, плеч исходили четыре когтистые лапы. Определённо звериные, весьма мускулистые, с наростами грубых шипов, напоминавших скорее торчащие от страшных переломов кости, пронзавшие эту вязкую кожу с пучками чёрного меха.
Голова или то, что пыталось на неё походить, словно состояла из нескольких, прорывающихся из гнилой пульсирующей плоти черепов. Вытянутые, напоминающие больше всего оленьи, но с такими крючковатыми зубами по всей поверхности нижнего и верхнего нёба, что сразу становилось понятно – зверей таких нет и быть просто не может.
И оно не отсекло мне голову разом. А показало испещрённую лабиринтом непонятных мне символов одну из своих ладоней, просто выставив её почти приветственным жестом. Это сравнимо с бороздками на человеческой коже, но больше похоже на те самые «круги на полях». Неимоверной симметрии круговороты диких спиралей, колец, перекрученных знаков средь линий и полусферических кратеров-выемок идеальной формы. Зрелище, будоражащие своей геометрией похлеще закономерностей великих египетских пирамид.
Абсурдная тварь просто стояла, демонстрируя мне их, как будто я какой-то учёный, способный понять и разгадать этот шифр. Но я, не ведая, что творю, протянул свою руку напротив и прикоснулся к его массивной чёрной ладони, как какому-то ледяному промёрзшему обелиску давно позабытых и стёртых эпох.
Но ощутил я отнюдь не бороздки рисунка в отголосках допотопных цивилизаций, и не звериную гладкую кожу, какой ладонь мне казалась на вид, немного напоминая, например, лапу гориллы. Даже не боль, если б оттуда вдруг выскочили иглы, колючки и пульсирующие алчные присоски, высасывающие из меня жизненные соки. А чувство ровной поверхности холодного листового стекла… старинного зеркала…
Коварный рассудок вернулся, прожигая холодом от головы по всем нервам, как будто озарение можно было физически ощутить импульсом мозга. Это был бьющий наотмашь с оттяжкой электрический разряд нестерпимой пыточной боли, столь сдавливающий демонической хваткой горло, что не было сил ни дышать, ни истошно кричать. Оно наградило меня подавленной памятью, выкорчёвывая мозаичную картину случившегося, выскребая вместе с ними из черепной коробки последние остатки человечности и забирая себе на душераздирающую вакханалию клокочущего и хлюпающего пиршества.
Я опять взглянул на собственные ладони. Вместо угольной грязи лишь въевшаяся спёкшаяся кровь. Руки тряслись, а глаза судорожно принялись слезиться, мешая обзору. Хотелось, чтобы ворвалась метель и заморозила их. Навсегда, насовсем, чтобы никогда не видеть то, что мне пришлось узреть. Но я понял, почему мир вокруг чёрно-белый. Это было «ночное зрение», как у ряда животных. Свечи давно погасли, камин не горел. В хижине должна быть кромешная тьма, но я отчётливо видел всё, хоть и не должен был.
Никаких головешек, поленьев и дров… Только обглоданные дочиста людские кости. Изгрызенные, обсосанные с диким остервенением, словно лакомства прекрасней никогда не существовало. Вся кровать в ошмётках человеческой кожи. Волосы, ногти, безумное месиво разлагающихся тканей, того самого тошнотворного запаха, проткнутого ароматом всей утвари от смолистой древесины и воска свечей до еловых веток и шишек, принесённых детьми с улицы.
Вильма, Ноель, Сикстен! Боже правый, нет! Нет, не может быть… Я шагнул к перемешанным останками, разводя руками, роняя слёзы на пол и едва не падая на колени. Голова, отрицая увиденное, моталась сама по себе, не готовая сфокусироваться на этом зрелище каннибальского пиршества.
Эти легенды о духе Вендиго, вселяющегося в человека и заставляющего убивать своих близких… Разве могут нелепые сказки индейцев быть правдой? Здешние племена звали бога злобной зимы и приносящего буран неба Итхагуа или Итаква. Воспоминания адской жестокости пронизывали вместе с ворвавшимися ветрами.
Эти глаза, которые наивно умоляли пощадить, а я выдавливал их обезумевшими крепкими пальцами. Эти вопящие рты, как мне казалось, бормотавшие какие-то древние паскудные заклинания: «Ши ба ихну йа тагве Итхагуа! Вен ди готх! Вент дхи готх…», а я разрывал их челюсти, дабы они заткнулись, ломая кости и вырывая зубы из дёсен, пожирая обвисшие языки под алым соусом. Эти хрупкие шеи, что так легко ломались и так податливо раскрывались ногтями, обагрив всё пространство свежей и ещё тёплой кровью… И как же хотелось её лакать, как хотелось вгрызаться и поглощать их мясо, ещё и ещё, снова и снова, каждый укус заставлял всё сильнее терять рассудок, стирать происходящее из памяти, постыдно пряча за той самой дверью, и придаваться запретному неистовству, как верховному сокровенному таинству бытия. Сладкая человечина! Вкуснее всех блюд на свете!