Влад Волков – Страшные истории. Том 2 (страница 7)

Что я приеду сегодня, никто не знал, чтобы заранее подготовить такое. Что мы давно не виделись, так он тоже не звонил! Будто обиделся на меня, что я редко приезжать стал. Раньше ещё с Новым Годом да с Днём Рождения поздравит, а потом… в последнее время… вот уж где-то лет пять… чур меня чур, господи боже! Да быть не может, да нет… Да как же так-то? Неужто вправду умер? Столь страшной смертью? Митька-Митька! Браток, как так…

Навернулись слезы, причём в этот раз посерьёзнее, чем тогда от страха. Впрочем, его толика была и сейчас, ведь обстоятельства гибели друга детства вырисовывались воистину чудовищные. И не его ли лежал это череп, выбиваясь сквозь одеяло мха? Не его ли валялись там кости? Коль исчез он прямо на месте тех обглоданных останков… Какой кошмар, Митька-Митька! Бедный человек!

Я ничего Фёдору даже сказать после такого не смог. Взгляд был влажным, ком в горле, тяжесть горя на душе. Вот он чего пропал, не пишет и не звонит больше. И мне на сообщения не отвечал, на поздравления те же. Я подумал, обиделся или, так сказать, уж «отпустил» нашу дружбу вовсе, раз не видимся столько с последней встречи, у него тут своя жизнь, у меня в городе семья… А он… А как же я его видел?

Неужто это лесные духи дают ровно на годовщину смерти человеком прогуляться? Скитался он один по лесной дороге, окликнул я его, увидел в мире нашем или в навьем? Позвал к себе… Призвал, можно сказать. Даже вникать как-то боязно до дрожи по всем конечностям. Ведь, как живой стоял передо мной, не дух, не чёрт, не призрак, а с румянцем таким на щеках, особенно на скулах пухлых при улыбке…

Трактор тряхнуло, когда Фёдор резко остановился. И это прервало поток моих пугающих рассуждений, выбивая в самую, казалось бы, опять-таки ощутимую и настоящую реальность. Рукой мой спаситель указал в сторону горящих огоньков деревни, немного, порядка пяти домиков сейчас виднелись желтым светом своих окон, но и то было славно.

Поблагодарив его, поклонившись, я вылез из трактора, а он тут же дальше поехал. И выходя, ещё раз я этого богатыря в поклоне напоследок разглядел. Рубаха длинная крестьянская такая с поясом, только левая пола запахнута на правую странно. Штаны тканые тёмные, а на ногах – лапти плетёные, вот что удивило, вот за что мой взгляд зацепился. И показалось мне мельком, что смотрится обувка его странно. Когда вылез – сообразил, будто это левый лапоть на правой ноге несуразно так выглядит.

Пока стоял, всё это в голове перебирал, в себя приходя, вспомнил, что рюкзак у него оставил. Гляжу вслед, и в силуэте кабины вижу, как он уже оттуда «гостинцы» мои разные достаёт, обнюхивает, плёнку разматывает… Тут-то я сильнее обомлел. Вот, если знал сей Фёдор, что помер мой друг Митька, почему ж кости-то в лесу? Почему ж по-человечески его не похоронили даже? Да потому, что вёз меня сейчас не человек… Не то сам Леший, не то «подмастерье» его какое. А Митька, может, лесным духом при нём служит, «увольнительную» раз в год получая. Может, подольше, только срок сегодня заканчивался. И пришли за ним адские гончие, псы Тиндала, волки серые, проводники в мир мёртвых, сборщики душ окаянные!

Я перекрестился, что не так часто в жизни делал, и почему-то пошёл не на свет деревень, а по периметру обошёл и Салтаново, и Рогово. И не в Изборск, не в Печору, а как вышел в сторону Мальского озера, так по долине и побрёл всю ночь напролёт, крестясь периодически, сплёвывая через левое плечо, да нервно озираясь, нет ли вокруг всякой нечисти, не копошатся ли в высокой некошеной траве тощие бледные ползуны и прочие вурдалаки. И ковылял прямо в Онуфриеву пустынь, в Спасо-Рождественский монастырь. Свечку за упокой души друга своего поставил, и за деда своего, и за растерзанную доярку, еле-еле имя её припомнив. За всех, кто уже помер из знакомых или хотя бы известных мне. За тех, кто в лесу теряется, чтобы всегда дорогу к дому находили. За всех, кто со зверьём диким сталкивается, что б живыми и невредимыми домой возвращались, всё зло и нечисть отгоняли да перебарывали.

А когда обратно на попутке уже в сторону Пскова добирался под утро. Сонный, усталый, перепуганный вусмерть всем случившимся, понял, чем чужда нам вся нечисть эта навья. Кто вот сей Фёдор был? Леший? Меня из лимба с одного и того же места-лабиринта лесного вытащил, от зверья косматого спас, а Митьку-то нет. Его от волков выручать не стал.

Творят они, что им вздумается, духи эти потусторонние. Нет у них к нам добра и сострадания. Нет в них ничего человеческого, только некое внешнее сходство. Словно маска. Мимикрируют под людей, дабы скрыть внутреннюю суть, истинный облик, охотясь на души и лишь совсем изредка выручая, да и то как-то нехотя, противясь своему тёмному естеству. Как шубу с барского плеча, чисто для развлечения. Совсем иная порода, чуждых нравов, без морали, без дружбы к людскому роду. Хоть задобрить слегка удалось. Почуял этот Фёдор хлеб пересоленный как-то. Ей богу, почуял, и выручить решил. А мог и не помогать вовсе, подождать, пока сожрут, а потом также рюкзак и забрать, что ему стоит? Но мне повезло… А не всем так везёт во лесах наших проклятых. Нечего с этой навью знаться, только себя потеряешь.

На дачу свою больше так и не вернулся. Воротит меня теперь от деревень, лесов и всякой глухомани. Продал, ключи через риэлтора псковского передавал, все документы оформлял в городе. Как добираться объяснял по карте, а туда прямо ни ногой! Мало ли где ещё по углам, по сараям какая чертовщина водится!

Стужа за дверью

– Итак… – с тяжёлым вздохом я глянул сквозь оконное стекло хижины.

Снаружи истязающий ветер со свистом злорадного палача наметает всё новые и новые сугробы, покрывая слоем колкой ледяной пыли уже образовавшуюся уплотнённую корку наста. Снег сквозь пургу поблёскивал в слабых вальяжных лучах ехидно улыбающегося месяца.

Они на пару с метелью будто бы измывались надо мной. Тюремщик, что озлобленно хлещет плетью и тот, кто любит просто смотреть за пытками. Садист-наблюдатель, не ведающей пощады и жаждущий каждый раз всё новых истязаний и ухищрений. И не было этому ни конца, ни края… Бесконечный свист, то затихающий, то вновь обволакивающий всё естество хладным потусторонним воем, пронизывая до костей. Ещё и под хруст вокруг, будто дикий зверь обхаживает постройку, кружа и преследуя понравившийся запах, клацая пастью, скребя когтями, будто вырезает стародавние руны смерти, предрекая беду.

Нужно было согреться. Согреться, во что бы то ни стало, иначе стужа меня поглотит исполинским чудовищем. Я отпрянул подальше, будто опасался, что глазами могу столкнуться с тем, что хрустит за окном. Уже даже не знал, настом ли в сугробах или костьми тех, кого занесло и кем удалось им сегодня полакомиться.

За входной дверью что-то опять громыхнуло. Как, если бы кто-то с разбегу пытался ворваться сюда, запрыгивая на порог. Каждый раз вздрагиваю и опасаюсь, что дощатая конструкция просто не выдержит. Её металлическая окантовка выглядит ненадёжной, железо вот-вот погнётся, а выкрашенная в густо-серый, оловянный такой тон, древесина лопнет, как мыльный пузырь.

Тёмная опустевшая хижина навевала сонмы воспоминаний. Скрипучая кровать, на которой весело прыгала ребятня. Покосившаяся полка, рухнувшая сама собой от ветхости. Олений бюст, потрёпанный временем, так что и шерсть частично осыпалась, и один вставной глаз делся невесть куда. Да и левый рог был отломан, словно по нему кто-то молотком заехал. Кто-то высокий, под три метра ростом, это ж как же достать-то до туда надо было…

Всегда ненавидел это чучело. Отец пристрелил зверя и сделал вот это. Назвал «Отто». Это, что в голове должно быть, чтобы чучело оленя прозвать Отто?! Всегда казалось, что оно жаждет мести за то, что с ним сотворил надменно царствующий в распростёртой природе человек. Будто дух создания не упокоился, и однажды бюст сам по себе придёт в движение. Вышагает из стены на призрачных или костяных ногах, набросится на нас, сдирая кожу и вгрызаясь в кости... Как же давно я не посещал этот домик в горах. И сколько мы уже здесь торчим?

– Погода портится, – зачем-то бросил я вслух, ещё раз метнув взор на окно.

Будто даже не я, а велюровый женский голос супруги из воспоминаний, зазвучавший в ушах. Вильма это место любила куда больше. Здесь мы вдали ото всех отдыхали в медовый месяц. Недалеко катались на лыжах по молодости, так и познакомились. Я выпендривался, делая трюки, пока ногу себе не сломал, покатившись кубарем и ударившись об ель. А насмехавшаяся кокетливая девчонка не сжалилась и не потащила меня буквально на себе до медпункта.

Сейчас метёт так, что тот домик, должно быть, уже занесён и сам обратился сугробом. Километра три между нами, не меньше. Но мне помощь лекаря и не нужна. Мне б скорее прачку или даже банщика, грязь с рук всё никак не отмывается. Уже и у огня нагревал ведро и в ледяной воде отмачивал, превозмогая колкую боль. Холод ужасен и беспощаден. Он просто выгрызает тебя снаружи и запускает под кожу свои спирали пронзающих игл, обрастая всё новыми и новыми колючками, будто ствол ежевики. Пока все клеточки твоего тела не начнут изнывать.

Как могут находиться вообще люди, предпочитающие холод адской жаре. Там ты хотя бы можешь обмахиваться веером, а что спасёт на морозе? Когда уже ни шапка, ни куртка, ни брюки тебе не помощник. Самая страшная смерть – постепенно замерзать, сквозь боль, теряя чувствительность и разрушаясь, словно рыхлая небрежно слепленная фигурка.