Влад Волков – Сплетающие Тени 2: Возрождение (страница 5)

Сердце Хосе пропустило удар. Мама. Они забрали отпечаток его матери.

— Как их остановить? — он сжал кулаки. — Как вернуть лица?

— Никак, — Карга закашлялась. — Их уже не вернуть. Но ты можешь не дать им доставить добычу. Гончие ушли на восток, к Разлому. Там граница между мирами тонка, и они смогут передать знание Глашатаю напрямую. Если ты опередишь их и запечатаешь Разлом раньше, чем они доберутся... знание останется здесь. В мире живых.

— Сколько у меня времени?

— Мало. — Карга вдруг улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от прежней жутковатой насмешницы. — Но ты теперь носитель Истинных Слов. Ты можешь больше, чем думаешь. Просто не бойся заплатить цену.

Она отпустила его запястье. Её рука упала на землю и начала рассыпаться — сначала пальцы, потом ладонь, потом предплечье. Труха, смешанная с пеплом.

— Ты умираешь, — прошептал Хосе.

— Я — Хранительница Корней, — её голос звучал уже откуда-то издалека, словно эхо. — Я не могу умереть, пока жив хоть один корень. Но эта форма... отслужила своё. Мы ещё встретимся, мальчишка. В другой галерее. В другом сне. А теперь иди. И будь осторожен: одна из гончих, кажется, осталась здесь. Ждала тебя.

Она рассыпалась полностью, оставив после себя лишь горсть земли, сломанный посох и чёрный шип, который всё ещё пульсировал, как живой.

Хосе поднялся с колен. В висках стучало, в груди клокотала ярость — на себя, на Глашатая, на весь этот проклятый мир духов, который забирал у него всё, что он любил. Но ярость была сейчас плохим советчиком. Он знал это. Урх вбивал ему это в голову годами. «Эмоции — это еда для духов. Ты злишься — ты кормишь их. Ты боишься — ты кормишь их ещё больше. Будь пустым, как барабан перед ударом».

Он заставил себя дышать ровно.

Гончая. Одна осталась здесь. Где-то в галерее. Ждёт его.

Хосе медленно обвёл взглядом зал. Горящее дерево отбрасывало пляшущие тени, и в этих тенях легко было спрятаться. Но теперь у него было преимущество. Он знал Истинные Слова. Не все, но достаточно, чтобы видеть скрытое.

Он произнёс одно из них — короткое, как выдох, слово, которое значило примерно «покажись-тем-кто-прячется-во-тьме». Звук получился нечеловеческий — гортанный, с присвистом, от которого у самого Хосе заныли зубы.

Тени в зале вздрогнули. И одна из них, в дальнем углу, за толстым корнем, осталась на месте. Она не колебалась вместе с пламенем, она была статичной, плотной, как сгусток чернил.

И у неё были глаза. Две дыры в никуда.

Гончая вышла на свет.

Это было существо размером с крупную собаку, но лишённое шкуры. Его мышцы, сухожилия и кости были видны как на ладони, влажно поблёскивая в свете горящего дерева. Голову венчала пасть, которая открывалась не вверх-вниз, а в четыре стороны, как цветок-трупоед. Из пасти свисали обрывки чего-то серебристого — остатки украденного лица, понял Хосе. Они уже начали переваривать добычу.

— Значит так, — прошептал Хосе, вытаскивая обсидиановый нож. Теперь лезвие пело — оно снова ожило, почуяв близость врага. — Ты забрала лицо моей матери. Я заберу твою жизнь. Размен равноценный.

Гончая издала звук. Это был не рык, не вой, а что-то среднее между скрежетом металла и детским плачем. Она бросилась.

Хосе не побежал. Он стоял и дрался.

Первый удар он пропустил — тварь оказалась быстрее, чем он ожидал. Когти полоснули его по рёбрам, разрывая пончо и рубаху, оставляя четыре глубокие борозды. Боль была дикая, но он заставил себя не обращать на неё внимания. Он перекатился в сторону, уходя от пасти-цветка, и вогнал нож в бок твари.

Обсидиан вошёл в плоть с чавкающим звуком. Гончая взвыла и крутанулась на месте, вырывая рукоять из его пальцев. Нож остался торчать в её боку, но, кажется, не причинил особого вреда. Твари Бездны не умирали от обычного оружия.

— Ну давай, — прохрипел Хосе, отползая. — Ты хотела слов? Я дам тебе слово.

Он сосредоточился, несмотря на боль, на усталость, на страх. Вспомнил символы на коже Акаша. Нашёл нужное — слово, которое значило «развоплотись». Не убить, нет. Просто перестать быть. Вернуться в состояние до творения.

Он произнёс его.

Воздух в зале сгустился. Пламя на Древе Памяти на мгновение замерло, словно нарисованное. А потом Гончая начала распадаться. Не гореть, не взрываться — просто терять форму, как рисунок мелом под дождём. Её плоть, кости, когти — всё это истончалось, становилось прозрачным, а потом и вовсе исчезло, оставив после себя только облачко серого дыма и...

И серебристую искру.

Она висела в воздухе там, где только что была пасть твари — крошечный огонёк, дрожащий и испуганный. Хосе, превозмогая боль, подполз к нему и подставил ладонь. Искра опустилась на неё, и он почувствовал тепло. Родное, знакомое тепло.

— Мама, — прошептал он.

Искра запульсировала в ответ.

Он не знал, можно ли вернуть её на Древо. Он вообще мало что знал. Но пока она здесь, пока у него в кармане лежит осколок кристалла Акаша, а в жилах течёт боль и ярость пополам с древним знанием, — он будет идти. На восток. К Разлому. Наперегонки со стаей Гончих, которые несут Глашатаю ключи к его гибели.

Хосе поднялся, зажимая рану на боку. Кровь текла сквозь пальцы, капала на корни, и там, где она падала, мох становился алым.

— Восток, — сказал он вслух. — Опять восток. Мог бы и разнообразить маршрут, Урх.

Ответа не было, но где-то в глубине его сознания, среди шрамов, оставленных знанием Акаша, что-то шевельнулось — то ли смех, то ли одобрение. А может, просто ветер.

Он пошёл. Галерея Корней провожала его тихим треском догорающего Древа Памяти.

Глава 6: Преследование

Хосе шёл по галерее корней, прижимая левую руку к боку, и чувствовал, как тёплая влага просачивается сквозь пальцы, стекает по пончо, оставляя на корнях тёмные капли. Рана от когтей Гончей была глубже, чем он думал. Каждое движение отдавалось болью, и перед глазами то и дело вспыхивали белые искры.

— Кровотечение, — пробормотал он, останавливаясь, чтобы перевести дух. — Шаман, который не может оказать себе первую помощь. Урх был бы в ярости.

Он прислонился спиной к тёплому корню и заставил себя осмотреть рану. Четыре параллельные борозды тянулись от нижнего ребра до бедра. Края ран были неровными, рваными — когти Гончей не резали, а раздирали плоть, как тупые ножи. Хуже всего было то, что в ранах виднелся какой-то чёрный налёт, похожий на плесень. Яд Бездны. Медленный, но верный.

— Думай, — сказал он себе. — Ты теперь знаешь Истинные Слова. Должно быть что-то для исцеления.

Он закрыл глаза и начал перебирать в памяти символы, которые вложил в него Акаш. Их были сотни, и каждый раз, когда он прикасался к одному из них, часть его воспоминаний блёкла. Это было похоже на то, как если бы он шёл по библиотеке, где каждая прочитанная книга вырывала страницу из его собственной биографии. Но выбора не было.

Нужное слово нашлось — оно пульсировало тёплым золотистым светом среди холодных синих символов. «Затянись-края-раны-плоть-вспомни-себя».

Хосе произнёс его шёпотом, и по телу пробежала судорога. Боль на мгновение стала невыносимой — словно кто-то зашивал его изнутри раскалённой иглой. А потом отпустила.

Он посмотрел на рану. Края её действительно стянулись, кровотечение остановилось. Но чёрный налёт остался — тонкая паутина, въевшаяся в кожу. Слово исцелило плоть, но не изгнало яд.

— Ладно. С этим разберусь позже.

Хосе оторвался от корня и пошёл дальше. Галерея постепенно менялась: корни становились тоньше, светлее, в них появились просветы, сквозь которые пробивался настоящий, дневной свет. Он приближался к поверхности. К Разлому.

Но чем ближе был выход, тем больше он ощущал чужое присутствие. Не впереди — впереди была пустота, — а где-то сбоку, в параллельных галереях, за стенками из сплетённых корней. Там что-то двигалось. Несколько существ. Они не приближались и не отдалялись, а шли тем же темпом, что и он. Сопровождали. Или загоняли.

— Гончие, — понял Хосе. — Они знают, что одна из них мертва. Теперь они осторожничают.

Это было плохо. Если Гончие изменили тактику, значит, у них был вожак. А вожак стаи Бездны — это уже не зверь, а нечто гораздо более опасное. Урх называл их Ловчими — разумные твари, способные планировать, устраивать засады и, что самое страшное, говорить.

Говорить на языке, который сводил людей с ума.

Хосе ускорил шаг, насколько позволяла ноющая рана. Он должен добраться до Разлома первым.

Через час галерея вывела его к крутому подъёму. Корни здесь образовывали что-то вроде лестницы — гигантские ступени, уходящие вертикально вверх, к ослепительно яркому свету. Хосе начал карабкаться, цепляясь за выступы коры, и с каждым метром чувствовал, как воздух становится суше и холоднее.

Когда он наконец выбрался наружу, то зажмурился от яркого солнца. После часов, проведённых в полумраке подземелий, дневной свет резал глаза, как нож. Он стоял на каменистом склоне, усыпанном мелким щебнем. Позади возвышались Костяные горы — их вершины действительно напоминали рёбра исполинского скелета, торчащие из земли. А впереди...

Впереди был Разлом.

Хосе видел его впервые, но сразу понял, что это он. Огромная трещина в реальности, протянувшаяся через пустыню на много миль. Она не была похожа на обычный каньон или расщелину. Её края светились — то мягким голубым, то ядовито-зелёным, то болезненно-фиолетовым. Цвета сменяли друг друга, как в калейдоскопе, и от этого зрелища кружилась голова. Из Разлома поднимался пар, но это был не горячий пар — он был ледяным, и там, где он касался камней, те покрывались инеем.