Влад Волков – Сплетающие Тени 2: Возрождение (страница 3)

— Мама? — голос предательски дрогнул.

Лицо не отреагировало. Оно было здесь, но не здесь. Как отражение в пруду. Хосе знал шаманские учения о душах предков, которые уходят в Нижний мир, чтобы потом переродиться. Но эти лица не были душами. Это были... отпечатки? Воспоминания дерева? Или что-то, украденное?

— Не подходи близко, — раздался голос за его спиной. — И не называй их по именам.

Хосе резко обернулся, рука автоматически дернулась к поясу, где в ножнах лежал ритуальный нож из обсидиана. Но сзади никого не было. Только корни и дымка.

— Кто здесь? — спросил он, стараясь говорить твердо.

— Здесь? — голос прозвучал теперь слева, и в нем послышалась усмешка. — Все. И никто. Но конкретно я — та, кто не хочет, чтобы ты разбудил Древо Памяти раньше времени.

Из-за толстого корня вышла фигура. Это была женщина. Или, по крайней мере, она выглядела как женщина — высокая, худая до измождения, с длинными седыми волосами, заплетенными в сотни мелких косичек. Ее кожа имела землистый оттенок, а глаза — сплошь черные, без белков и зрачков. Она была одета в лохмотья, сшитые из кусков коры и сухих листьев. В руках она держала посох, увенчанный человеческим черепом, но не обычным — этот череп был обтянут тончайшей серебристой кожей и, кажется, слегка светился.

— Ты кто? — спросил Хосе, не отпуская рукоять ножа.

— Хранительница Корней, — женщина склонила голову набок, изучая его, как изучают редкое насекомое. — Или Хозяйка Галереи Шепотов. Или просто Карга, как меня называют те, кто выбирается отсюда живыми. Выбирай любое имя, мальчишка. Мне все равно.

— Меня зовут Хосе. Я ученик...

— Урха, — перебила Карга. — Знаю. От тебя разит его духом за версту. Вернее, разило. Теперь разит только пеплом. Бедный старый дурак. Я говорила ему не связываться с Глашатаем. Но он никогда не слушал советов.

Хосе нахмурился. Эта женщина знала Урха. Более того, говорила о нем с фамильярностью, которая выдавала долгую историю отношений. Союзники? Враги? В его мире это часто было одно и то же.

— Ты поможешь мне? — спросил он прямо. — Я ищу Истинные Слова. Или того, кто их знает.

Карга рассмеялась. Смех ее был похож на треск ломающихся веток.

— Истинные Слова? — она покачала головой. — Ох, Урх, во что же ты втянул мальчишку. Истинные Слова не знает никто. Их вообще невозможно «знать». Их можно только вспомнить.

— Вспомнить?

— Да. — Карга подошла ближе, и Хосе заметил, что ее ноги не касаются земли. Она парила в нескольких дюймах над корнями, и там, где она проходила, мох на мгновение становился черным. — Истинные Слова — это язык, на котором мир был создан. Каждое живое существо знает их в момент рождения и забывает с первым вздохом. Кроме некоторых.

— Каких?

— Тех, кто умирал и возвращался, — Карга указала посохом на лица, висящие на дереве. — Это не души, если ты еще не понял. Это те, кто почти ушел, но зацепился за корни мира. Они здесь, потому что не могут уйти дальше. И не могут вернуться. Их знание застыло в них, как муха в янтаре.

Хосе посмотрел на лицо матери. Теперь он видел его иначе — не как живое, а как застывший слепок последней мысли, последнего слова. Знание. Но какое?

— Ты хочешь сказать, что Истинные Слова хранятся в этих... отпечатках?

— В некоторых, — Карга пожала плечами. — Но не в этих. Это так, мелочь, не успевшая уйти. Тебе нужно глубже. В самое сердце корней. Там, где спят те, кто умирал по-настоящему.

— Шаманы?

— И не только, — Карга впервые посмотрела на него серьезно, и ее черные глаза вдруг отразили свет, которого не было. — Там спят Нарушители. Те, кто пытался изменить сам порядок вещей. Их знание — это знание о том, как переписывать реальность. Но оно проклято. Тот, кто возьмет его, должен будет отдать что-то равноценное. Урх отдал свою жизнь. Что отдашь ты?

Хосе замолчал. Это был не риторический вопрос. Карга ждала ответа, и от этого ответа зависело, пустит ли она его дальше или оставит гнить в этих корнях.

— Я отдам то, что принадлежит мне, — сказал он наконец. — Но не сейчас. Сначала я хочу увидеть, что именно мне предлагают взять.

Карга улыбнулась. Улыбка у нее была жуткая — слишком широкая, с слишком острыми зубами.

— Хороший ответ. Торговля — это всегда сначала осмотр товара. Урх хорошо тебя выучил.

Она стукнула посохом о землю, и стена корней за ее спиной разошлась в стороны, открывая темный проход. Из прохода пахнуло холодом и чем-то еще — запахом, который Хосе не мог опознать, но от которого волосы на затылке встали дыбом.

— Иди прямо, никуда не сворачивай, — сказала Карга. — Там ты найдешь того, кто знает. Вернее, того, кто помнит. Но будь осторожен, Хосе-ученик-без-учителя. Те, кто спит в глубине, не любят, когда их будят вопросами. Иногда они просыпаются с ответами, которые лучше никогда не слышать.

Хосе кивнул, собираясь с духом. Он окинул последним взглядом залу, Древо Памяти, лица-отпечатки. Задержался на лице матери. Оно по-прежнему смотрело сквозь него.

— Я вернусь, — прошептал он, обращаясь не столько к ней, сколько к самому себе.

И шагнул в темноту.

Проход закрылся за ним с тихим, влажным звуком. Карга осталась одна в зале. Она подошла к Древу Памяти, коснулась пальцем лица Мары-травницы, и лицо на мгновение ожило — в глазах мелькнула искра узнавания.

— Твой сын вырос упрямым, — сказала Карга. — Весь в тебя.

Лицо снова застыло.

В глубине корней, там, где темнота становилась абсолютной, Хосе начал свой спуск к тем, кто ждал его с начала времен.

Глава 4: Корневые Глубины

Темнота в проходе заполнялась всё больше и больше. Это была особая, живая тьма — густая, как патока, и такая же липкая. Хосе чувствовал, как она обволакивает его, пробует на вкус, забирается под одежду холодными щупальцами. Он шел, выставив руки вперед, и каждый шаг давался ему с трудом, словно он брел по дну реки против течения.

Воздух становился все более спертым, пропитанным запахом сырой земли и чего-то металлического — так пахнет кровь, когда ее много и она старая. Звуки здесь искажались: его собственное дыхание возвращалось к нему эхом, но с задержкой, будто звуку требовалось время, чтобы обогнуть невидимые препятствия.

— Значит так, — прошептал Хосе, чтобы хоть как-то нарушить гнетущую тишину. — Я внутри корневой системы мира. Иду в гости к покойникам, которые знают язык творения. Один. Без проводника. Без оружия, которое работает в этом месте.

Он проверил нож. Обсидиановое лезвие, обычно холодное и чуть вибрирующее в присутствии духов, сейчас было теплым и совершенно инертным. Как обычный камень. Это пугало больше всего — его единственное ритуальное оружие здесь было бесполезно.

Проход начал сужаться. Корни, образующие стены, сдвигались все ближе, и вскоре Хосе уже не шел, а протискивался боком, чувствуя, как шершавая кора царапает щеку. Паника — старая знакомая — зашевелилась где-то в животе, но он загнал ее глубже. Паника здесь была смерти подобна. В мире духов эмоции имели запах, и хищники шли на этот запах, как акулы на кровь.

А потом проход кончился.

Хосе буквально выпал из него, кубарем покатившись по наклонной поверхности. Он остановился, ударившись плечом обо что-то твердое, и замер, переводя дыхание.

Здесь был свет.

Тусклый, призрачный, он исходил от самих стен — если это можно было назвать стенами. Хосе находился в огромной пещере, потолок которой терялся в вышине, а пол был усеян... костями. Но не человеческими. Это были кости существ, которых он никогда не видел: ребра, изогнутые спиралью, черепа с тремя глазницами, позвонки размером с колесо телеги. Кости лежали слоями, одни на других, образуя причудливый ландшафт — холмы и впадины, гребни и ущелья из останков.

— Костяные горы, — выдохнул Хосе. — Мы прямо под ними. Это их фундамент.

Он поднялся на ноги, отряхивая с пончо костяную пыль, и огляделся. Пещера уходила вдаль насколько хватало глаз. Где-то в центре этого жуткого кладбища что-то мерцало — мягкий, пульсирующий золотистый свет, похожий на биение сердца. Оно было далеко, возможно, в часе ходьбы, но другого ориентира не было.

— Иди на свет, — сказал он себе. — Потому что в историях, где герой идет во тьму, обычно съедают.

Путь через костяное поле был долгим и нервным. Кости под ногами крошились и проваливались, иногда Хосе по колено уходил в костяную крошку. Пару раз из груд останков выскакивали мелкие духи-падальщики — полупрозрачные существа, похожие на многоножек, — и тут же прятались обратно. Они не нападали, только наблюдали. Но Хосе знал: если падальщики здесь, значит, есть и кто-то крупнее.

Чем ближе он подходил к источнику света, тем громче становился звук. Сначала он принял его за шум крови в ушах, но потом понял — это дыхание. Медленное, размеренное, как океанский прилив. Кто-то впереди дышал. И этот кто-то был огромен.

Свет теперь был виден отчетливо. Он исходил от гигантского кристалла, воткнутого в центр костяного кургана. Кристалл был высотой с двухэтажный дом, его грани переливались золотом, и внутри него что-то двигалось — силуэт, скрученный в позе эмбриона.

— Просыпайся, — прошептал Хосе, узнав это слово. Оно всплыло из тех же глубин памяти, что и песня для Больной Земли. — Просыпайся. Я пришел.

Он подошел ближе, и дыхание спящего изменилось. Оно стало чаще, прерывистее. Кристалл засветился ярче, и Хосе наконец смог разглядеть, что внутри. Это был человек. Или не совсем человек. Тело его было покрыто символами, вырезанными прямо на коже, и символы эти слабо светились в такт дыханию. У него не было волос, а глаза были закрыты так плотно, что веки, казалось, срослись. Но самое страшное — у него не было рта. Только гладкая кожа там, где должны были быть губы.