Влад Винтеркей – Некромант-1 (страница 3)

Я встаю с ящика, на который присел отдохнуть, и снова начинаю бродить по порту в поисках помойки. Есть уже не так и охота – и это самое опасное. За этим чувством ложной сытости обычно и наступает смерть.

Наконец, вижу помойку. Вернее, чую. Бреду на запах гниющих овощей, как зомби. Сходу нахожу полусгнивший кочан капусты (а может, и не капусты, но на нашу капусту похоже). Срываю гниль, со всхлипом вгрызаюсь в мякоть. По вкусу похоже, скорее, на сырую картошку. Но ем, ем. Сок течет по подбородку.

Отправив в желудок хоть что-то – теперь голодная смерть точно не грозит – начинаю рыскать по помойке в поисках чего-то более аппетитного. Видел бы ты себя, Сергей Громов! Начинаю негромко ржать – истеричный смешок человека, только что избежавшего лютой смерти от голода.

В куче отбросов в основном гниль да всякая мерзость. С отвращением отбрасываю в сторону тухлую рыбину, вонючую голову быка с вывалившимися глазами, труп зверька, похожего на кошку. А вот фрукты, напоминающие наши, земные, груши, беру. Они основательно тронуты гнилью, но ничего, частично съедобны. Особенно меня радуют черствая буханка хлеба, покрытая плесенью, да обломок косы – ржавый, зазубренный. Но это мое первое оружие в мире трех лун.

Спасибо, Бруно, малыш. Есть еще жратва на твоей помойке.

Невесело усмехнувшись, бреду к пирсу. Время ужинать.

Обломком косы отковыриваю с хлеба плесень, с трудом отламываю кусок. Ем. Черт возьми, не думал, что найденный на помойке вперемешку с гниющими кошками хлеб может быть таким вкусным. Отрезаю от одной «груши» гнилую частичку, целую откусываю. Ого! По вкусу как яблоко. По виду груша, по вкусу – яблоко. Интересно.

Но вот мой желудок играет Марш Мендельсона уже не из-за голода, а совсем по другой причине. Я скатываюсь с пирса, скидываю портки. Никогда еще на меня не нападал такой, как говорила моя бабушка, дристун. Никогда еще моя, как говорил Пушкин, «грешная дыра», не издавала таких сильных звуков.

Надеясь, что никто не слышал этого невольного «концерта», я натянул портки и вернулся на пирс. Большую часть помойной еды я благополучно из себя исторг, но хоть что-то во мне должно было остаться.

С этой надеждой я забираюсь под пирс, сворачиваюсь калачиком и быстро засыпаю.

– Тащи, тащи, собака!

Резкий окрик прерывает мой сон. Открываю глаза, с минуту прихожу в себя, вспоминая, кто я такой и где нахожусь. Наконец, все вспоминаю, и ползу к щели между черными досками пирса.

В порту уже кипит работа. Носильщики, внешне похожие на индусов, таскают тюки. Носатые надсмотрщики, напоминающие наших кавказцев, присматривают. Орут дурными голосами, но кнут не используют и насилие вроде как не применяют.

Я, стараясь быть максимально незаметным, выбираюсь из-под пирса, сторонкой-сторонкой пробираюсь к рощице, в которой, как я уже знаю, находится помойка. Может, что новое выбросили, такое, что придаст мне сил и не вызовет такого яростного дристуна.

В кустах около помойки останавливаюсь, смотрю. Никого нет. Бросаюсь к куче, начинаю шарить. Слышу чьи-то шаги по склизкой земле, быстро скрываюсь в зарослях.

Раб-«индиец» в штанах-шароварах и грязной рубахе неопределенного цвета, тащит на голове широкое плоское блюдо с чем-то бело-серым. Скидывает свою ношу в яму и уходит.

Я бросаюсь к добыче, уже догадываясь, что сейчас стану обладателем вожделенной солонины.

– Смотри, опять эта крыса помойная, – слышу.

Оборачиваюсь, вижу двух мужиков. Портовые охранники. Те самые носатые «кавказцы». Один – высокий, с сильными мышцами, перекатывающимися под рубахой. Второй – щуплый, со злым, едким лицом.

– Ты откуда взялся, падаль? – ревет здоровяк. – Тебе мало в прошлый раз досталось?

Так вот кто «моего» пацана отмудохал до потери пульса. Видимо, эти двое напали на Бруно, когда он рылся на помойке, и устроили ему «ММА». Хабибы, блин, Нурмагомедовы. Нашли себе соперника – 15-летнего голодного дистрофика, ищущего плесневелый хлеб.

– Ну, ты попал, крысеныш, – визгливо говорит щуплый, выхватывая из-за пояса длинный, искривленный нож. – Теперь мы тебя жалеть не будем.

Я молча отступаю к кустам, сжимая в руке обломок косы.

– Куда намылился, засранец? – здоровяк бросается ко мне, но я не позволяю ему схватить меня. Внезапно наношу один точный удар косой прямо горло. Тот хватается рукой за шею, валится на землю. Между его пальцев бьют струйки крови.

Не дожидаясь, пока щуплый поднимет хай, я швыряю обломок. Несмотря на то, что в армии я был первым по метанию ножей, нет уверенности в том, что мое негодное оружие достигнет цели. Но обломок косы не подводит – втыкается надсмотрщику точно в глаз.

Прислушиваюсь. Вроде бы спокойно. Все-таки мои навыки тихого убийства в очередной раз пригодились. Сколько душманов в Чечне и Сирии я таким образом пустил на удобрение, сколько бандеровской сволочи отправил в донбасскую землю.

Бросаюсь к трупам, начинаю быстро обыскивать. Времени нет, в любой момент кто-то может появиться: раб с очередной порцией отходов на выброс, а то и охрана, привлеченная шумом. Эх, мне б чуток побольше времени, я бы их до исподнего раздел, каждую щель бы ошмонал.

У здоровяка на поясе – кошелек. Монеты звяк-звяк. Вот и у нищего парнишки с помойки деньга появилась. Одежду у охранников брать нельзя: опознают мигом и забьют до смерти. У тощего «кавказца» нахожу на груди кожаные ножны, а в них – тонкий, блестящий стилет из отменной стали, напоминающей дамасскую. Вот эта вещица мне точно пригодится!

Стаскиваю с худого охранника сапоги, примеряю: в самый раз! И сапоги обычного кроя, не служивого. В таких можно без опаски ходить.

Вверху раздаются шаги, треск кустов, настороженные голоса. Я тихо-тихо отступаю назад и исчезаю в зарослях.

Крадучись, двигаюсь по роще. Когда от «места преступления» меня отделяет не меньше двух сотен метров, перехожу на быстрый шаг.

Какое все же счастье – просто ходить в обуви, а не босому. В обычной ситуации мы на это и не обращаем внимание. Сапоги мне достались удобные, из мягкой податливой кожи. И нога в них не потеет даже несмотря на то, что ни носок, ни портянок на мне нет.

Но вот роща заканчивается, я выхожу к морю. Пляж, чистый песок, голубая водичка. Красота! Сажусь, а потом и ложусь на песок. Теплый, но не обжигающе-горячий.

Ну, здесь можно и переждать. В порту сейчас, вероятно, суматоха. Трупы охранников, скорее всего, уже обнаружили, ищут убийц. Наверняка решат, что этих двоих укокошила банда отморозков. Кто ж подумает на 15-летнего слабосильного, бледного паренька-помоишника? Впрочем, насчет слабости это я зря. Тело мне досталось неплохое, грешить не надо. Бруно был хоть и тощим, но жилистым. Сил вполне хватило, чтобы с одного удара вогнать обломок косы в шею противника, метнуть клинок так, что вошел в глаз супостата по самое не балуйся.

Так что, Бруно, малец, отомстил я тем ублюдкам, что тебя чуть на тот свет не отправили. Помойная крыса! Вот им и помойная крыса, сами оказались на помойке в виде трупов, сволочи.

Я беру кошелек здоровяка. Хороший кошелек, сшитый из кожи какого-то животного. По верху пропущена веревочка: затянул веревочку, закрыл кошелек, растянул веревочку – открыл. У нас такие кошельки в Средневековье использовали.

Я растягиваю веревочку, открываю кошель, высыпаю на песок монеты. Двадцать семь мелких медяков, четыре крупные медные монеты и одна небольшая, но зато серебряная монета с изображением мужика то ли в короне, то ли в тюрбане – трудно разобрать. Внешне мужик на нашего императора Николая Второго похож. Императорские рожи, видать, во всех мирах примерно одинаковые – других мирозданье не выдает. Но, надеюсь, здешний «Николашка» не такой слабовольный, как наш. Революционеров нужно было каленым железом выжигать, яйца Ленину и компании выкручивать – вот и был бы толк, спасена была бы Россия.

Монеты тяжелые, приятно позвякивают в руке. Не пожалели меди местные «фальшивомонетчики». Интересно, как монеты называются. Каракули на аверсе, надо полагать, означают цифры. На всех мелких медяках выбито: ! – надо полагать, так здесь обозначается единица. На крупных медяках закорючка, похожая на наш знак вопроса, – это, судя по всему, пятачки. Ну, и серебряная монета содержит знак !, что лишь подтверждает мою догадку о том, что это единица. Ничего сложного – деньги они везде деньги. Хоть в России, хоть в Африке, хоть в Зургане.

Зургана – так, стало быть, называется страна, в которой я нахожусь. Спасибо за подсказки, малец. Не подводи, я же отомстил за тебя тем ублюдкам.

Маленькие медяки называются чель – самая мелкая разменная монета в Зургане. 100 челей – это один тархи. Серебряная монета – это и есть один полновесный тархи. Есть еще золотая монета, содержащая 100 тархи. Называется она дарель.

Ого, малец, как ты разогнался! Погоди, я не запомню все сразу!

Я еще раз пересчитал деньги. Получилось, что у меня в наличии ровно 147 челей. Интересно, много чего съестного можно купить на эти деньги? А, Бруно? Молчишь? Ну, отдохни, парень, отдохни. Ты мне сегодня и так здорово помог.

Мысль о съестном заставляет меня подняться. Пора возвращаться в город. И на этот раз я приду туда не как помойный бродяжка, а как гражданин, обладающий кошельком, в котором позвякивают монеты. Чели и один серебряный тархи.