Влад Шустов – Горизонт событий (страница 2)

— Но это ещё не всё. Мы давно наблюдаем за дальними мирами нашего космоса, — произнёс Ра. Голос его был иным: сухим, ровным, без единой краски, будто он не говорил, а зачитывал строку из бесконечного, никогда не смолкающего регистра. — Эти ромбы появлялись всегда там, где на какой-нибудь планете должна была зародиться жизнь. Их найдено уже десятки — на планетах, где жизнь есть, и на тех, где она давно угасла. А в самом космосе мы насчитали сотни таких объектов, летящих к своим целям.

— Однако ромбы — не единственное, что мы видим, — вновь заговорил Бог. — Есть и другое.

Экран разделился надвое. Слева проступил треугольник, обращённый вершиной вверх, — белый, чистый, словно выточенный из света. Справа — такой же треугольник, но перевёрнутый вершиной вниз, и чёрный, как беззвёздный провал. По залу прошёл тихий гул.

— Мы долго не понимали, что это значит, — заговорила София, и голос её был третьим, не похожим на два первых: тёплым, мягким, почти материнским. — Теперь у нас есть предположение. Там, куда прилетает ромб, зарождается жизнь двойственная — такая, как ваша. В ней свет и тьма спорят между собою; в ней есть свобода выбора — но есть и инстинкт, и эго; есть добро и есть зло, есть рождение и есть смерть. Ромб — это две природы, сомкнутые в одном теле, — сам знак дуальности бытия.

— А треугольники? — не выдержал кто-то из зала.

— Туда, где опускается белый треугольник, обращённый к небу, приходит иная жизнь, — продолжила София. — Мир без смерти и без падения. Вечный сад, где всё живое пребывает в согласии и не знает ни боли, ни страха. Рай в том самом, изначальном смысле этого слова. Но это теория, которая ещё требует научного подтверждения.

Она помолчала.

— А там, куда падает чёрный треугольник, обращённый в бездну, рождается мир иного рода. Мир голода и инстинкта, где нет ни жалости, ни любви, где всё живое пожирает всё живое. Мир хищников, паразитов, вирусов и чудовищ. То, что ваши предки называли адом. Похоже, в нашей вселенной всё переплетено — и порой противоречит даже законам термодинамики. Но, вероятнее всего, это такая же относительность, как и сама энтропия. Понять это нам пока не дано.

В зале повисла тяжёлая тишина. Кто-то из учёных нервно кашлянул, где-то тихо стукнул о стол оброненный стилус.

Профессор Анохин Анатолий Викторович, астрофизик, медленно поднялся с места. Рука его на мгновение зависла над сенсором, прежде чем он решился заговорить.

— Ты хочешь сказать, что кто-то рассеивает эти формы по вселенной? Одним мирам — рай, другим — ад, а нам — и то, и другое разом?

— Мы не знаем, кто это делает и зачем, — ответил Бог. — Но мы знаем, какую форму он избрал. И эта форма не случайна.

Изображение вновь сменилось. Теперь на экране проступил силуэт египетской пирамиды — та же геометрия, тот же устремлённый к небу треугольник, что и на артефакте. Контуры их медленно сближались, наложились друг на друга — и слились в одно.

— Ваши предки знали этот знак задолго до вас, — произнёс Бог. — В древнем Египте пирамида была символом сути человеческой души. Не гробницей, как думают многие, а образом. Треугольник, обращённый вершиной вверх, — это сакральная форма всего сущего, изначальная форма вселенной, в которой отражается подобие Божие. Так и строили — сакрально, полагая, что душа имеет эту геометрическую форму. И отчасти они были правы.

Он выдержал паузу.

— В этой форме заключено ваше истинное «я». То, что древние называли монадой, — неделимое зерно души, её первая, чистая сущность, живущая вне вашей материальной природы. Пирамида — это чертёж человека таким, каким он был задуман. Отсюда и слова, что человек сотворён по образу и подобию Божьему: подобие это не в лице и не в теле, а в самой форме души. Сакральная геометрия подтверждается.

— Тогда чёрный треугольник — это… — тихо начала профессор Прокофьева Светлана Юрьевна.

— Та же монада, обращённая вниз, — ответила София. — Та же душа, но отвернувшаяся от света. Её отражение, лишённое неба, совести и всякого нравственного начала, — инстинктивная, паразитирующая форма жизни. А ромб… — она словно помедлила, — ромб — это душа, что несёт в себе обе природы разом. Свет над бездной. Ваша душа.

По залу пробежал шёпот. Профессор Анохин всё ещё стоял, не сводя глаз с ромба на экране — застывшего, прикованного к земле, — и свет его белой грани ложился учёному на лицо.

— Его форма и цвет завораживают, — проговорил он наконец. — А сколько ему лет? Это возможно определить?

— Возможно, — отозвалась София. — По всем данным ему четыре миллиарда двести миллионов лет. Он возник незадолго до появления самой Земли — примерно через четыреста миллионов лет после того, как она сформировалась.

— Получается, этот ромб уже был здесь, когда на планете почти не было свободного кислорода, — задумчиво произнёс Анохин. — Когда в атмосфере царили углекислый газ, азот, метан и аммиак, а вулканы дышали серой…

— Именно так. И к этому мы можем добавить, — ровно продолжил Ра. — Атмосфера была восстановительной, слабокислой, ядовитой для всякой нынешней жизни. Не было озонового слоя — поверхность жгло беспощадным ультрафиолетом. Кора Земли была тоньше и горячее, вулканы выбрасывали в небо целые океаны газа. Из мантии сочился водород. А сверху, во время Поздней тяжёлой бомбардировки, планету крушили астероиды и кометы.

— И за всё это время — ни трещины, ни следа коррозии, ни малейшего повреждения? — недоверчиво спросил Анохин.

— Ни единого, — ответил Ра. — Более того. Следы падения с колоссальной высоты подтверждают его инородность. Ни материя нашего мира, ни его стихии не оставили на нём и царапины. Мы столкнулись с тем, что, возможно, породило всех нас.

Из зала поднялась профессор Прокофьева Светлана Юрьевна, абиогенетик.

— Ты говоришь о жизни, которую он мог принести на себе? Как метеорит — споры, органику?

— Нет, — сказала София. — Это глубже. Не всё гладко в истории земной жизни. Мы обнаружили в вашей ДНК аномалии, которые прямо указывают на ваше внеземное происхождение.

В зале снова стихло.

— Другими словами, — медленно произнесла Прокофьева, — нас на Землю подсадили.

— Именно так, — ответила София.

— Тогда это многое проясняет… — Она опустилась на своё место, глядя перед собой. — Получается, земная жизнь — это лаборатория некоего высшего разума?

— Отчасти, — сказала София. — Замысел этот нам самим до конца не ясен. Оттого нам и нужна миссия — к его Источнику.

— Ты вычислила, откуда прилетел этот ромб? — спросил Анохин.

— Да. И это одна из самых крупных чёрных дыр нашей галактики, существующая и поныне. Её имя — Стрелец А, сверхмассивная чёрная дыра в самом сердце Млечного Пути. Не самая большая во вселенной, но единственная сверхмассивная в нашей галактике. Её масса — около четырёх миллионов масс Солнца, а расстояние до неё — двадцать семь тысяч световых лет. Диаметр её тени сопоставим с расстоянием от Солнца до Меркурия.

— Двадцать семь тысяч световых лет… — глухо повторил пожилой профессор Гурдяев Валентин Иосифович, астроном и специалист по гравитационным волнам. — Это путь, который не одолеть ни за одну человеческую жизнь, будь ты хоть трижды в анабиозе. Это невозможно.

— Вы правы, — согласился Бог. — Живому человеку туда не долететь. Металл не выдержит таких сроков, а плоть — тем более. Обычным путём это неосуществимо. На сто процентов.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Гурдяев.

— То, что до сего дня жило лишь на бумаге. Разработку, прототип которой мы испытаем на днях.

— И что же это?

— Та самая червоточина, о которой так долго говорили, — произнёс Бог. — Кротовая нора, что наконец обрела своё математическое подтверждение — благодаря мощностям Софии.

Гурдяев подался вперёд.

— Ты хочешь сказать, что стало возможным проделать тоннель в самой ткани пространства и времени?

— Да. Гипотетическая структура пространства-времени понята, формула выведена, и в уравнениях она работает. Мы видим, как соединить две далёкие точки космоса, минуя разделяющее их расстояние. Проходимую. Устойчивую — настолько, насколько мы того пожелаем. Остаётся испытать.

— И если испытание удастся, — медленно проговорил Гурдяев, — у нас появится окно? Живой портал к любой точке вселенной?

— Теоретически — да.

— И человек сможет своими глазами увидеть это место?

— Увидеть — сможет. Но отправятся туда не люди, — ответил Бог. — Отправятся машины. Им не страшна ни радиация, ни гибель. Человеческая жизнь слишком бесценна для подобных миссий: по всем нынешним законам мы не имеем права подвергать вас риску — и потому вас заменят машины. Их разум будет таков, что они справятся с задачами, невозможными для человека. А на борту главного корабля будет установлен особый интеллект — часть нас троих, соединённая воедино и превзошедшая нас самих. Такой машины на Земле ещё нет: она полностью автономна, безукоризненна и совершенна.

— И это безопасно? — подал голос Осипов Геннадий Ильич, член совета кибербезопасности и советник президента наций.

— Полностью. На миллион процентов.

— Ну, миллион — это, по правде, не так уж и много, — с усмешкой заметил советник.

— Тогда представьте себе столько нулей, сколько не вместит шкала вашей осознанности, — отозвался Бог, и в ровном его голосе впервые скользнула тень иронии.