Влад Шустов – Горизонт событий (страница 4)

Когда над цехом раздался голос — ровный, всепроникающий голос Бога, — Максим не вздрогнул. Он давно уже почти ничему не удивлялся. А вот машины — все до единой — разом замерли, будто их в единый миг отключили или поставили на паузу. В цехе стало тихо, как на дне.

— Максим. Ты избран для миссии, о которой ещё не знает мир.

Он вытер руки ветошью, медленно, будто выигрывая время.

— Я слышал о ней. Все инженеры слышали. — Голос его был сух, как и он сам. — Полёт в один конец. В чёрную дыру.

— Да.

— Тогда почему я? У вас есть машины, которым не страшна смерть. Вы сами сказали это на совете.

— Машины полетят с тобой. Но нужен и человек.

— Зачем?

Бог помолчал — ровно настолько, чтобы Максим успел почувствовать: разум, что видит насквозь всё живое, сейчас либо не знает ответа, либо знает, но не скажет.

— Об этом ты узнаешь в пути. Скажу лишь, что полетишь ты не один.

Что-то в интонации заставило Максима поднять голову.

— С кем? — спросил он, хотя что-то внутри уже подсказало ему ответ — раньше, чем прозвучал сам вопрос.

— У тебя хорошая интуиция, ты всё понимаешь правильно, — ответил Бог. — С Алисой.

Он не ответил. Только рука его, державшая ветошь, замерла, и в мёртвой тишине цеха слышно стало, как капает где-то остывающее масло. Имя, которого он не произносил вслух уже два года, повисло в воздухе между человеком и машиной, и машина, видевшая его насквозь, впервые не нашлась, что прибавить.

* * *

Алиса в тот час была далеко — на плавучей станции посреди океана, там, где кончалась власть суши и начиналась иная, древняя жизнь, которой она отдала себя без остатка.

Алиса была биологом. Киты и дельфины — те, кто помнил океан ещё тогда, когда человек не смел ступить на сушу; те, чьё сознание было древнее и, быть может, чище людского, — стали её судьбой и её убежищем. Целыми днями она слушала их песни, тянущиеся сквозь толщу воды на сотни миль, и готовила докторскую диссертацию, в которую мало кто верил, кроме неё самой. Она была убеждена: в этом пении живёт связь с Живым — с душой, с сердцем, со всем тем, из чего соткана Сама Жизнь, пребывающая в общем сознании всего сущего. Ей ведомо было то, о чём люди давно забыли: всякое живое существо — лишь тонкая мембрана, ловящая вибрации жизни, и кит выбрасывается на берег и гибнет не от болезни, а оттого, что теряет незримую связь с матерью-землёй и не может более жить без неё.

Мёртвых она понимала лучше, чем живых. Потому что сама давно уже жила наполовину.

Голос Софии настиг её на палубе, под низким серым небом.

— Здравствуй, Алиса.

Она вздрогнула от неожиданности — так глубоко ушла в работу, что живой голос посреди океана показался ей на миг продолжением китовой песни. Но не обернулась: оборачиваться было не к кому. Голос шёл отовсюду — из всех динамиков станции разом.

— Алиса, на тебя выпал жребий. Ты избрана для важной миссии: тебе суждено полететь к самому сердцу чёрной дыры. Но полетишь ты не одна. С тобой полетит Максим.

Море билось о борт станции, ровно и безучастно, как бьётся оно уже четыре миллиарда лет. Алиса долго молчала, глядя в тёмную воду.

— Он согласился? — спросила она наконец.

— Ещё нет.

— Согласится. — Она сказала это с горькой, давней уверенностью человека, слишком хорошо знающего другого. — Он всегда соглашался чинить то, что уже нельзя починить.

* * *

Их было трое.

Об этом легко забыть теперь, глядя на двух молчаливых людей, разведённых горем по разным берегам одной жизни. Но их было трое, и третьего звали Никита.

Ему было шесть лет, и он любил море.

Странная это была любовь для мира, победившего почти всякую смерть, — мира, где машины оберегали человека от любой беды, где ребёнок не мог упасть, не будучи подхваченным, не мог заболеть, не будучи исцелённым. Но море три разума себе не подчинили. Оно осталось последним, куда не дотянулась их совершенная забота, — древнее, дикое, живущее по своим законам, старше самого человека. И, быть может, оттого мальчика так и тянуло к нему: там ещё оставалась настоящая, неприрученная тайна — стихия, в которой жило нечто такое, чего объяснить было невозможно.

На шестой день рождения Максим выковал сыну птицу.

Маленькую, из тёплой жёлтой латуни, с крыльями, разведёнными для полёта, — не купил, а сделал сам, теми самыми руками, за которые Никита любил его больше всего на свете. Мальчик не расставался с ней. Он говорил, что она живая, что по ночам она поёт, и Максим, человек, не веривший ни во что, чего нельзя измерить, отчего-то не спорил. А мальчик живым своим воображением чувствовал в птице живое присутствие — тот дух, который вложил в неё отец, сам того не ведая.

А потом было утро, которого Максим не пережил до конца и не переживёт уже никогда.

Алиса была в море — на своей станции, за тысячу миль, слушала песни китов. Максим был с сыном на берегу. Всего на один миг — роковой, короткий миг — он отвёл глаза. Он будет потом считать этот миг снова и снова, до конца дней; будет жить им и проживать его вновь и вновь, и всякий раз этот миг будет бить его наотмашь — без пощады и без срока давности. Пришёл вызов, замигал сигнал неисправности на дальнем полигоне, он опустил взгляд к экрану — а когда поднял, берег был пуст.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.