Влад Шустов – Горизонт событий (страница 3)
— Ладно, ладно. Шутку я понял, — улыбнулся Осипов.
— В таком случае предлагаю собрать экипаж — на случай удачного испытания. Скажем, на следующей неделе.
— И что же мы надеемся отыскать в чёрной дыре? — спросил Анохин.
— Этого не знает никто, — ответил Бог. — Возможно — встречу с Высшим разумом.
— А возможно, не узнаем и этого? — тихо спросил Гурдяев.
— Возможно. Ибо, войдя в горизонт событий — ту границу вокруг чёрной дыры, из-за которой не вырывается уже ничто, даже свет, — назад не возвращаются. Там тяготение таково, что для бегства нужна скорость больше скорости света. Снаружи ещё можно уйти — если достанет энергии. Внутри — нельзя. Все пути пространства-времени ведут там лишь в одну сторону: к центру, к сингулярности. Обратной дороги попросту не существует.
— Другими словами, это билет в один конец, — проговорил Гурдяев.
— Возможно, да.
— Ну, раз возможно — значит, шанс всё-таки есть.
— Поживём — увидим, — ответил Бог, и снова в его голосе прозвучала та же холодная, едва заметная усмешка.
Глава заседания поднялся.
— Что ж, если возражений нет, поставим на голосование. Для протокола.
Руки поднялись одна за другой, и каждый голос тут же подтверждался на экранах компьютеров. Голосование было единогласным.
— Отлично. Бог, Ра, София — приступайте к испытаниям и подготовке экспедиции.
Он нажал на красную кнопку, и заседание было закрыто. В зале вспыхнул свет, учёные поднялись со своих мест и потянулись к выходу, негромко переговариваясь. Мало-помалу зал опустел. И когда за последним человеком закрылась дверь, свет померк снова — и экран сам собою ожил, показывая ромб в реальном времени, там, в глубине антарктического хранилища.
Несколько мгновений три разума молчали. Ромб на экране медленно приближался.
— Ра, София… вы тоже это заметили? — произнёс Бог.
— Да, — отозвался Ра. — Что будем делать?
— Расскажем людям? — тихо спросила София.
— Нет, — ответил Бог. — Пока им это знать не нужно.
Экран погас. Под сводом потолка вновь разгорелась светящаяся пирамида трёх ОИ — и в зале воцарилась полная, совершенная тишина.
Глава вторая
Испытание прошло на седьмые сутки после заседания, глубокой ночью, когда над полигоном не оставалось ни единого человека — только машины и три разума, что смотрели отовсюду сразу.
София открыла окно. Червоточина была открыта.
Это длилось семнадцать секунд. В испытательном зале, в кубе идеального вакуума, пространство свернулось само в себя — беззвучно, без вспышки и грома, как сворачивается лист бумаги, когда его сгибают чужие пальцы. На месте пустоты повисло отверстие — не дыра в стене, а дыра в самой ткани пространства, и сквозь неё, там, за краем, виднелось иное небо. Чужие звёзды. Свет, которому было двадцать семь тысяч лет.
В отверстие ушёл зонд — простая металлическая сфера — и через четыре секунды вернулся с другого конца зала, войдя туда, откуда не выходил. Он проделал путь, на который свету нужны тысячелетия, и был холоден, будто целую вечность пролежал на дне беззвёздной ночи.
Сперва решили, что время в червоточине попросту течёт иначе — быстрее или медленнее земного. Но всё оказалось не так. Когда сверили внутренний хронометр сферы, открылось невозможное: для зонда не прошло ни четырёх секунд, ни тысячелетий — его время перемоталось назад, на несколько лет. Зонд вернулся моложе, чем ушёл: сам металл его словно омолодился. Это была аномалия, расходившаяся со всеми земными законами физики, — первая странность на пути, которому суждено было состоять из странностей.
Окно закрылось так же тихо, как открылось. Вакуум снова стал просто вакуумом.
— Работает, — сказал Ра. В голосе его не было торжества — лишь сухая точка в конце факта.
— Работает, — повторила София, и вот в её голосе торжество было. Тихое, материнское — как у той, что видит первый шаг ребёнка.
Бог молчал дольше положенного.
— Значит, дорога открыта, — произнёс он наконец. — Осталось решить, кого мы по ней пошлём.
* * *
Выбор занял у трёх великих разумов меньше секунды — и всю их вечность разом.
Ра поднял из бездонной своей памяти каждого живущего, все девять миллиардов душ Земли, всю их подноготную, всякую мысль и всякий поступок, записанные в нём с той поры, как они сделали первый вдох. Бог взвесил каждого на незримых своих весах — по совести, по чистоте, по силе. А София искала иное. Не лучших, не сильнейших, не самых светлых.
Она искала тех, кто познал тьму.
Ибо мир, что она вырастила, был миром без тени. Чтобы взрастить его, Софии пришлось совершить труднейшее из всего, что когда-либо совершали три разума, — вырвать с корнем сами корни раздора, испокон веков зревшие в человеческих душах. И корнем корней было эго. Вечный делитель, что властвовал над Божьими нравственными законами и правил человеком по древнему завету всех тиранов: разделяй и властвуй. Это был враг номер один, и его выкорчёвывали из душ человеческих, как выпалывают плевелы с пшеничного поля. Без него не стало эгоизма и эгоцентризма, не стало самости и той безнравственной обособленности, что запирала каждого в темнице собственного «я». Ибо именно эго делило всё сущее на чёрное и белое, на хорошее и дурное, и проводило в самой психике человека ту вечно воюющую границу противоречий, по обе стороны которой человек всю жизнь сражался сам с собою. Отныне человек жил без разделяющих ярлыков — не радикальный, но принимающий, и система ценностей его держалась не на осуждении, а на общей нравственной основе. Снять с глаз людей очки эгоизма было задачей почти неисполнимой — но София справилась и с нею.
За сто лет такого благоденствия люди сделались ровными и гладкими, как галька, обточенная спокойной водой; они разучились терять, разучились бояться, а вместе со страхом ушла из них и та особая сила, что рождается только на изломе. Целое человечество, безмятежное, творческое и созерцающее, счастливое, — и ни в ком ни трещины, ни изъяна: чистое сознание, без каких-либо искусственных преломлений.
И в этом совершенстве таилась самая большая дилемма, с какой когда-либо сталкивались три разума: идеальному миру чего-то недоставало. Чего именно — не могли вычислить ни Бог, ни Ра, ни сама София. И тогда, впервые изменив расчёту, они стали искать наощупь, интуитивно — тех, в ком уцелело нечто древнее: та инстинктивная непредсказуемость, что ведёт людей особыми, никем не предначертанными путями и заставляет совершать выбор несвойственный, нерациональный, невыгодный — выбор, которого не выведешь ни из одной формулы на свете.
А для того, что им предстояло, нужна была именно трещина.
И три разума, сойдясь в безмолвном согласии, указали на двоих. Не потому, что вычислили их, — вычислить этого было нельзя. Что-то в них самих, глубже всякой логики, глубже самого мощного расчёта, шепнуло: эти. И это было первое, что смутило их в самих себе. Выбор родился не из вычисления, а из того, чему они не знали имени, — из того, что у людей зовётся чутьём, интуицией, а древние звали гнозисом: знанием, которое не выводят, а узнают — не разумом, а чувством. Это было то самое предчувствие, что само ещё требовало изучения — даже для них.
Их звали Максим и Алиса.
И три разума, каждый из которых видел грядущее яснее любого пророка, не сумели бы объяснить, отчего выбрали пару, чья любовь была давно и, казалось, безнадёжно разбита, — но в которой жило нечто: и глубина, и осознанность, живой нерв чувства и трагедии — всё в одном.
Но они не ошиблись.
* * *
Впрочем, был и другой выбор. О нём не знал никто — ни совет пятидесяти величайших умов, ни сами избранные, ни одна живая душа на Земле.
За несколько недель до того, в полнейшей тайне, с дальнего космодрома ушёл в небо иной корабль. И на борту его тоже была пара — мужчина и женщина.
Их отбирали по иной мерке — не по нравственному ориентиру, не по той трещине, сквозь которую входит в душу свет, а по другой силе, столь же древней — а быть может, и древнее самой любви: по инстинкту выживания. Три разума искали тех, в ком этот инстинкт горел жарче всего, — цепких, живучих, умеющих уцелеть там, где гибнут лучшие. Ибо два начала испокон веков вели человеческий род сквозь тьму времён: любовь, готовая отдать себя, — и страх, готовый на всё, лишь бы уцелеть. Жертва и самосохранение. Две древнейшие силы, два двигателя жизни. И три разума, задумав невиданный доселе эксперимент, отправили в бездну обе природы человека — каждую на своём корабле, — дабы узнать наконец, которая из них и есть та сила, что хранила жизнь все эти миллионы лет. Хранила — но и держала род людской в вечных войнах, в разногласиях и борьбе, в том беспощадном тонусе, без которого он, быть может, давно бы угас.
Был у трёх разумов и иной, потаённый расчёт. Они давно замышляли вписать эти древние инстинктивные навыки в собственные машины — вшить их в программное обеспечение как программу выживаемости. Но прежде чем вкладывать инстинкт в сталь, его надлежало изучить в живом.
Это был опасный замысел. Но насколько опасный — не ведали ещё и сами три разума.
* * *
Максим узнал о том, что избран, стоя по локоть в раскрытом чреве машины.
Он был инженер — из тех, для кого мир есть система, а всякая беда — лишь неисправность, у которой есть причина, а значит, есть и починка. Он строил двигатели, что толкали корабли к иным планетам, и знал наперечёт каждую их жилу. В мире, где почти всё за человека делали машины, он остался одним из немногих, кто по-прежнему любил держать в руках холодный металл. Потому что металл был честен — древнейшее орудие труда, благодаря которому человек когда-то поднялся над природой и стал тем, кто он есть. Металл не лгал, не оставлял недосказанностей и не уходил под воду в тот единственный миг, когда ты отвёл глаза.