Влад М – Шесть метров над землёй (страница 32)

Сейчас она не считала.

Не потому что привыкла и стало всё равно. А потому что Марина Игоревна объяснила — и она услышала, по-настоящему услышала, — что счёт был не про него. Счёт был про неё. Про её страх, который искал доказательства того, что уже решил считать правдой.

Она встала. Накинула халат. Прошла на кухню.

На столе — его записка. Сегодня он написал не просто «уехал в офис», как обычно. Написал: «Кофе сварен, в термосе. Второй завтрак себе, пожалуйста. Вечером постараюсь пораньше». И рядом — термос, тёплый ещё, и тарелка с нарезанным хлебом, накрытая другой тарелкой, чтобы не засох.

Лика смотрела на это несколько секунд.

Маленькое. Совсем маленькое — термос, хлеб, записка с «пожалуйста». Но — другое. Другое, чем было две недели назад, другое, чем месяц назад. Она знала, что это не случайность и не настроение. Это было работой — его работой, его попыткой. Таков же, как её попытка с белым пальто.

Она налила кофе. Взяла хлеб. Съела стоя у окна, глядя на дождь.

Дождь шёл по стеклу дорожками — вниз, ветвясь, соединяясь, снова вниз. Лика смотрела на эти дорожки и думала ни о чём конкретном — просто смотрела. Это был ещё один навык, который она отрабатывала: уметь смотреть просто так, не анализируя, не ища скрытый смысл, не готовя следующую тревогу. Просто — вот дождь. Вот стекло. Вот утро.

Иногда получалось.

Сегодня — получалось.

2.

В десять утра она позвонила Кате.

Катя ответила на третьем звонке — с фоном: что-то звенело металлически, потом стук, потом голос Яна откуда-то из глубины квартиры: «Катюш, это твой телефон или мой?» — «Мой, иди занимайся своим», — ответила Катя, и уже в трубку: — Лика, привет. Погоди, я отойду.

Пауза. Шаги. Тихая дверь.

— Всё, я в спальне. Как ты?

— Хорошо. — Лика сидела в кресле в гостиной, поджав ноги. — Слушай, а вы в пятницу вечером что делаете?

— В пятницу? — Катя подумала секунду. — Ян хотел к его брату заехать, но это в первой половине дня. Вечер свободный. А что?

— Ничего конкретного. Просто соскучилась.

— Лика, — сказала Катя мягко, — «просто соскучилась» у тебя обычно означает, что что-то произошло и ты хочешь поговорить, но сначала скажешь «ничего конкретного».

Лика засмеялась — коротко, по-настоящему.

— Ты меня слишком хорошо знаешь.

— Три года дружбы. — Катя тоже засмеялась. — Рассказывай.

— Ничего плохого не произошло. Правда. — Лика смотрела в окно на дождь. — Скорее наоборот. Но хочется поговорить. Голос вживую, не в мессенджере.

— Это правильно. — Катин голос потеплел. — Приезжайте вечером. Я что-нибудь сготовлю. Ян будет рад Горькому.

— Горький до вечера на работе.

— Ну и хорошо — сначала мы с тобой поговорим, потом они придут и будут молчать рядом и делать вид, что не слушают. Стандартная схема.

Лика снова засмеялась — уже шире, с теплом.

— Часов в шесть?

— В шесть идеально. Я к тому времени поем сама — у меня сейчас режим питания как у маленького зверька: каждые два часа, иначе злюсь.

— Понимаю тебя.

— Ты понимаешь меня на уровне сочувствия. Вот когда будет своё — поймёшь на уровне физиологии. — Катя помолчала. — Лика.

— Что.

— Я рада, что ты звонишь. Я имею в виду — звонишь просто так. Раньше ты звонила, когда уже совсем плохо.

Лика подумала об этом.

— Я работаю над этим, — сказала она.

— Вижу, — сказала Катя просто. — До шести.

3.

День прошёл спокойно — так, как иногда проходят дни, когда не ждёшь от них ничего особенного и они отвечают тем же: мирно, без событий, с маленькими хорошими вещами.

В половине двенадцатого Лика вышла на прогулку. Надела синее пальто — не белое, белое она берегла для особых случаев теперь, не из страха, а из уважения к нему, что ли: не надевать каждый день, чтобы не обесценить. Взяла зонт. Вышла.

Дождь к тому времени стал тише — уже не стена воды, а мелкая взвесь, почти туман. Лес был мокрым, тёмным, пустым — ни одного человека на дорожках. Только птица где-то вдалеке и редкие капли с веток. Лика шла медленно, зонт держала в левой руке, правой — не на палке уже, просто рядом, свободная рука. Это было новым ощущением — свободная правая рука, которая раньше всегда лежала на рукояти палки, теперь просто была рядом. Иногда она её не знала куда деть. Клала в карман, потом вынимала, потом снова.

Она думала про сеанс с Мариной Игоревной, который был во вторник.

Они говорили про контроль — про то, откуда он берётся и куда уходит. Марина Игоревна сказала: «Контроль — это иллюзия близости. Когда человек боится потерять — он начинает контролировать. Ему кажется: если я знаю, где ты, что ты делаешь, с кем разговариваешь — ты не уйдёшь. Потому что я держу». Лика слушала и думала: да. Да, это про меня.

Потом Марина Игоревна спросила: «А что было бы, если бы вы отпустили контроль? Что самое страшное?» И Лика ответила, не думая долго: «Что он уйдёт — и окажется, что я ничего не могла сделать. Что я не могла его удержать».

Марина Игоревна помолчала. Потом сказала: «Лика, а если он уйдёт — несмотря на контроль?»

Это был правильный вопрос. Неудобный, точный, правильный.

Потому что если он уйдёт — контроль не помог. Контроль никогда не помогает. Он только создаёт иллюзию, что ты что-то делаешь, пока на самом деле ничего не делаешь — только сжимаешь кулаки и ждёшь, когда будет больно.

Лика шла по мокрой дорожке и думала: я работаю над этим. Медленно. По сантиметру. Но работаю.

Она остановилась у дерева — большого, дубового, который стоял у поворота дорожки, один из немногих, у которого ещё оставались листья. Мокрые, тёмно-рыжие, тяжёлые — они висели на ветках с той упрямой цепкостью, которая бывает у вещей, которые знают, что скоро всё равно отпустят, но пока — нет.

Лика смотрела на эти листья.

Думала: они знают. Не потому что умные — потому что у них нет выбора. А у меня есть. И это страшнее, и это лучше.

4.

Во второй половине дня она готовила.

Не потому что надо было — Марк говорил «постараюсь пораньше», значит, нужен был ужин. Но сегодня она готовила иначе: не механически, не как ритуал, а с вниманием. Выбирала, что сделать. Открыла книгу рецептов — старую, толстую, в мягкой обложке, которую ей подарила мама, когда ей было шестнадцать. Мамина книга, с её пометками на полях: «больше чеснока», «не переварить», «Лика любит с сыром».

Мамины пометки. Мама умерла три года назад — рак, быстро, почти без предупреждения, она была в Женеве на реабилитации и не успела. Это была отдельная боль, которая жила в ней параллельно со всем остальным — не острая уже, притупившаяся, но не ушедшая.

Лика провела пальцем по маминой записи: «Лика любит с сыром».

Думала: мама знала, что я люблю с сыром. Знала — и записала. Не для себя — для меня. На случай, если когда-нибудь мне понадобится.

Она закрыла глаза на секунду.

Потом открыла. Взяла нужные продукты из холодильника. Начала готовить.

Делала курицу в сливочном соусе — мамин рецепт, с пометкой «больше чеснока». Добавила чеснока. Поставила рис. Порезала салат — помидоры, огурец, зелень. Всё это занимало руки и давало голове тот особый покой, который бывает от простой физической работы: не думаешь о важном, думаешь о конкретном — вот нож, вот помидор, вот нужно порезать ровно.

В 17:30 она убрала с плиты. Накрыла крышками — пусть стоит, можно разогреть.

Переоделась — джинсы, тёмно-синий свитер, который она любила за то, что в нём было тепло и мягко. Распустила волосы. Посмотрела на себя в зеркало.

Подумала: нормально. Нормально в хорошем смысле — не «ладно», а именно нормально: спокойно, без тревоги, своя.

В 17:50 написала Кате: «Выхожу через десять минут».

Катя ответила немедленно: «Жду. Ян уже дома, сидит, делает вид, что не ждёт тебя тоже».

Лика засмеялась. Взяла ключи, пальто, зонт.