Влад М – Шесть метров над землёй (страница 29)

— Недостаточно для хорошей клиники.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я узнавал, — сказал Марк коротко. — После прошлого раза, когда ты кашлял и сделал вид, что это пыль. Я узнавал цены. Знаю, сколько стоит нормальная операция на клапане. Знаю, какие клиники делают это хорошо. — Он положил ключ обратно на верстак. — У меня есть деньги. Они лежат. Мне не нужна ещё одна квартира или ещё одна машина. Ты нужен.

Дядя Миша смотрел на него долго.

Потом отвернулся. Взял кружку. Допил кофе.

— Ты упрямый, — сказал он.

— От тебя набрался.

Ян тихо засмеялся — незаметно, под нос. Дядя Миша не смеялся, но что-то в его лице чуть изменилось: линия между бровями стала мягче.

— Я подумаю, — сказал он.

— Думай до следующей субботы, — сказал Марк. — Потом я сам запишу тебя.

— Горький.

— Что.

— Ты стал другим.

— Каким?

Дядя Миша помолчал.

— Взрослым, — сказал он просто. — По-настоящему. Не только снаружи.

Марк не ответил. Взял ветошь. Вернулся к двигателю.

За воротами кошка снова мяукнула — громко, требовательно. Ян поднялся, нашёл в пакете остаток бутерброда, вышел, покрошил кошке. Та ела деловито и без благодарности.

Они продолжили работать.

8.

Около четырёх Ян уехал — Катя звала домой, у неё болела спина, и он не оставлял её одну надолго в последние месяцы. Попрощался с дядей Мишей, хлопнул Марка по плечу: «Не пропадай. И думай». Марк кивнул.

Они с дядей Мишей остались вдвоём.

Работали ещё час — молча, неторопливо. Марк перебирал детали, раскладывал, отмечал в уме: вот это заменить, вот это можно оставить, вот это почистить и смазать. Дядя Миша возился с верстаком — что-то разбирал, что-то собирал, привычными движениями, которые выглядели одновременно точными и бессмысленными, как молитва: не для результата, для состояния.

В 17:00 Марк сказал:

— Пора.

— Езжай.

Марк надел свитер. Взял куртку. Подошёл к девятке — последний раз на сегодня, провёл рукой по капоту.

— Дядя Миша, — сказал он.

— Что.

— Подумай до следующей субботы. Я не шучу.

— Я понял.

— Хорошо.

Марк взял ключи. Пошёл к воротам. Остановился.

— Дядя Миша.

— Ну что.

— Ты говорил когда-то: «Горький, машину чинят не тогда, когда сломалась. Чинят, пока едет». Помнишь?

— Помню. Я много чего говорил.

— Это я запомнил лучше всего.

Дядя Миша не ответил сразу. Потом сказал:

— К себе относишь?

— К тебе.

Тишина. Переносная лампа гудела тихо. Кошка ушла.

— Езжай, Горький, — сказал дядя Миша. — До субботы.

Марк вышел.

9.

Домой он ехал по Москве, которая в половину шестого вечера была уже сумеречной, уже тёмной по краям, уже зажигала огни. Октябрь давал темноту рано — без объяснений, просто забирал свет в пять и уходил, оставляя город с его собственными огнями.

Марк ехал без радио.

Думал о дяде Мише — о том разговоре, о «подумаю до следующей субботы», о том, как дядя Миша смотрел на свою кружку, когда говорил про клапан. Без страха, без жалости к себе — просто факты. Это был его способ: говорить о важном как о техническом, потому что технические проблемы решаются, а не переживаются.

Думал о том, что скажет Лике. Не всё — не сейчас, не сразу. Но что-то. Что дядя Миша болен и что надо оперировать. Она должна знать — потому что дядя Миша был частью его жизни, значит, частью их общей жизни, значит — ей тоже это касалось.

Думал о том, что сказал Ян: сложно — решиться. Это разные вещи.

Въехал в Сколково в 17:52. Паркинг, лифт, двадцать четыре этажа.

В лифте достал телефон — посмотрел. Лика не писала. Значит, всё нормально, значит, ждала просто.

Открыл дверь своим ключом.

Светильник в прихожей горел.

10.

Она стояла у окна.

Не на кухне — в гостиной, у большого окна, которое выходило на лес. Стояла спиной к нему, смотрела наружу. За окном — сумерки, лес почти чёрный, небо тёмно-синее, редкие огни внизу.

Она была в белом пальто.

Марк остановился в дверях гостиной.

Смотрел на неё.

Белое пальто. Застёгнутое на все пуговицы. Белые волосы на воротнике. Прямая спина. Она стояла у окна в белом пальто и смотрела на осенний лес — спокойно, не напряжённо, просто смотрела.

Он смотрел на неё.

И думал: вот она. Вот маркиза. Та, которая смеялась на полной скорости. Та, которая написала на обороте фотографии «твоя маркиза» и не боялась этого слова. Та, которую он любил первой.

Она вернулась. Медленно, по сантиметру, через год в Швейцарии и восемь месяцев здесь и сессии с Мариной Игоревной и прогулки в октябрьском лесу — но вернулась.

Лика услышала его. Не обернулась сразу — ещё секунду смотрела в окно, как будто заканчивала мысль. Потом повернулась.