Влад М – Шесть метров над землёй (страница 12)

Дерево у тропинки стояло уже почти голым — последние листья держались на самых верхних ветках, жёлтые, упрямые. Лика остановилась и смотрела на него.

Думала: оно не боится отпустить. Листья уйдут — ветки останутся. Весной будут новые.

Потом подумала: это дерево. У него нет выбора.

Потом подумала: а у меня есть?

Пошла дальше.

6.

В 14:00 она была у Марины Игоревны.

Кабинет был небольшим и намеренно нейтральным — ни ярких цветов, ни давящих элементов, ни тех неловких постеров с вдохновляющими цитатами, которые Лика видела в некоторых других местах и которые казались ей снисходительными. Здесь было просто: два кресла, журнальный столик с водой и бумажными стаканчиками, окно с жалюзи, прикрытыми до половины. Тихо. Нейтрально. Безопасно — именно так говорила Марина Игоревна о своём пространстве, и Лика через несколько сессий поняла, что это не просто слова.

Марина Игоревна была женщиной лет сорока пяти — тихой, с тёмными волосами, с очками в тонкой оправе, которые она иногда снимала и вертела в руках, когда думала. Она никогда не торопила, никогда не перебивала, никогда не давала советов прямо — только вопросы, точные и иногда неудобные. Лика поначалу это раздражало. Потом поняла: именно в неудобных вопросах и живёт ответ.

— Расскажите про вчера, — сказала Марина Игоревна после первых нескольких минут, когда Лика рассказала про утро, про прогулку, про звонок Кате.

Лика рассказала. Про ужин. Про «если нужен». Про свой ответ. Про его «поеду».

Марина Игоревна слушала. Кивала. Потом спросила:

— Что вы почувствовали, когда он сказал «поеду»?

— Облегчение. И что-то ещё.

— Что именно?

Лика подумала.

— Что-то похожее на: это не тот ответ. Не тот, который я ждала. Но я не знаю, какой был бы тем.

— Попробуйте описать тот ответ.

Долгая пауза. Лика смотрела в окно — жалюзи, полосы света и тени.

— Что-то про желание, — сказала она наконец. — Что-то, где было бы его желание, а не его готовность. «Хочу» вместо «ладно». «Мне важно» вместо «если нужен».

— Почему это важно для вас — слышать именно «хочу»?

Лика помолчала.

— Потому что «если нужен» — это про меня. Это: тебе нужен — я буду. Это обязательство. А «хочу» — это про него. Это: я сам выбираю быть рядом. Это разное.

Марина Игоревна сняла очки. Повертела в руках.

— Лика, как вы думаете — он чувствует разницу между этими двумя вещами?

— Наверное, — медленно сказала Лика. — Но не умеет ещё с ней работать.

— А вы умеете?

Лика посмотрела на неё.

— Я учусь.

— Хорошо. — Марина Игоревна надела очки. — Теперь скажите мне вот что: когда вы задали этот вопрос — «ты со мной в субботу?» — чего вы хотели?

— Чтобы он поехал.

— Только это?

Пауза.

— Нет, — сказала Лика тихо. — Я хотела, чтобы он захотел поехать.

— То есть вы хотели не действия, а внутреннего состояния?

— Да.

— Можно ли получить внутреннее состояние другого человека — спрашивая его о действии?

Долгое молчание. Лика смотрела в окно.

— Нет, — сказала она наконец.

— Нет. — Марина Игоревна кивнула. — Вы не можете попросить его захотеть. Вы можете только создать условия, в которых хотеть станет возможным.

— Как?

— Говорить прямо. Не «ты со мной?» — а «я хочу, чтобы ты был рядом. Мне важно это». Не вопрос — утверждение. Не угадайка — прямой запрос.

Лика думала об этом долго — молча, и Марина Игоревна не торопила.

— Я боюсь прямых запросов, — сказала Лика наконец.

— Почему?

— Потому что прямой запрос можно прямо отклонить. Вопрос — можно обойти. Сказать «поеду» вместо «хочу» — и оба делаем вид, что это то же самое.

— А это то же самое?

— Нет. Но это терпимо. Это не разрушает.

Марина Игоревна смотрела на неё внимательно.

— Лика, — сказала она, — вы только что описали очень точно один из механизмов, которым мы защищаем отношения от честности. Мы выбираем терпимое вместо настоящего, потому что настоящее страшнее. Узнаёте это?

— Узнаю.

— Это не плохо и не хорошо — это просто есть. Важно — видеть это. Вы видите.

— Вижу. — Лика опустила взгляд на руки. — Но видеть и делать иначе — не одно и то же.

— Нет. Не одно и то же. Именно поэтому мы здесь.

7.

После сессии она шла домой пешком — не потому что далеко было идти, на самом деле не так далеко, машину она оставила в клинике и вернётся за ней потом. Просто хотелось пройтись.

Клиника Марины Игоревны была в Рублёво-Успенском коридоре, недалеко от въезда в Сколково — дорогой район, дорогая клиника, это было отцовское решение, Лика не спорила. Она ходила пешком вдоль шоссе, потом сворачивала на дорожку вдоль леса, которая вела к их дому. Обычно — пятнадцать минут. Сегодня — дольше, она не торопилась.

В голове крутилось сказанное.

Вы не можете попросить его захотеть. Вы можете только создать условия.

Она думала: что это за условия? Как они выглядят? Она создавала условия — сырниками, ужинами, светильником в прихожей. Это были условия заботы. Но Марина Игоревна говорила о другом. Она говорила об условиях честности. О пространстве, в котором можно говорить прямо — и это будет безопасно.

Лика думала: а есть у нас такое пространство?

Отвечала себе честно: иногда. Редко. Бывало — в самом начале, когда он только вернулся из больницы и они оба были ещё в той хрупкой открытости, которая бывает после испуга. Когда страх, что можно потерять, делает людей честнее, потому что нет времени играть. Потом, когда она приехала из Швейцарии — тоже. Та ночь в дверях его коммуналки, его «я люблю тебя», её «я тоже» — это было честным до боли. Это было пространством честности.

Потом что-то начало закрываться. Медленно. Незаметно. Быт, привычки, ритуалы — они были хорошими, они были нужными, но они были также и способом не говорить то, что страшно. Котлеты вместо разговора. Стикерка вместо вопроса.

Она шла и думала: я делаю это тоже. Не только он. Я тоже.

Я готовлю ужин вместо того, чтобы сказать: мне страшно. Я оставляю стикерки вместо того, чтобы сказать: я хочу, чтобы ты замечал меня. Я спрашиваю «ты со мной?» вместо того, чтобы сказать: мне нужно, чтобы ты хотел быть рядом.