Влад М – Шесть метров над землёй (страница 14)

10.

Вечером, уже поздно, Лика лежала в кровати с книгой.

Марк был в гостиной — она слышала тихий звук ноутбука, иногда его шаги. Он придёт спать позже — всегда позже, это была разница в их ритмах, которую она давно приняла: он ложился в полночь, она — в десять-одиннадцать. Разные машины с разными режимами.

Книга лежала на груди закрытая — она читала страницу, потом думала, потом снова читала, и это было скорее думать-с-книгой, чем читать-книгу. Ничего страшного.

Думала про вечер.

Про «понял».

Про то, как он это сказал — без театра, без объяснений, просто «понял». Это было по-его. Марк не говорил лишнего — никогда. Это была его черта, которую она сначала принимала за холодность, потом поняла: это не холодность, это точность. Он говорит ровно столько, сколько правда. Не меньше и не больше.

«Понял» — это была правда. Она почувствовала.

Думала: это маленький шаг. Один сантиметр в правильную сторону. Можно ли жить сантиметрами?

Наверное, можно. Наверное, так и живут — сантиметрами, ежедневно, без больших прорывов и без катастроф, просто немного вперёд каждый день.

Или — не живут. Если сантиметры кончаются.

Она отложила эту мысль. Не потому что было неудобно — просто сегодня не надо было её держать. Достаточно было сегодняшнего «понял». Достаточно было её одной фразы про «хочу». Это было честным — маленьким, но честным.

За окном шёл дождь — тихий, октябрьский, без претензий.

Она закрыла книгу. Погасила лампу на тумбочке.

Лежала в темноте и слушала дождь.

Думала: белое пальто висит в прихожей.

Может, завтра — надену.

Может, завтра.

ГЛАВА 3

«Москва-Сити, 24 этаж»

1.

Среда началась так же, как вторник, и так же, как понедельник до него — в 5:47, с белым потолком и тишиной квартиры, которая дышала ровно и дорого, ни о чём не сообщая.

Марк лежал на спине и думал о вчерашнем «понял».

Не анализировал — просто держал это слово в голове, как держат в руке камень, который нашли на дороге: не зная ещё, зачем подобрал, но чувствуя, что не стоит выбрасывать. Лика сказала ему что-то важное — не впервые говорила что-то важное, но вчера он услышал иначе. Почему иначе — он не знал точно. Может, потому что она говорила без упрёка. Просто — вот правда, возьми её, она твоя тоже.

Нужен и хочешь — разные вопросы.

Он лежал и думал: да. Разные. И он давно живёт в первом — делаю, потому что должен, потому что виноват, потому что она ждала год и он обязан. Должен и виноват и обязан — это были его слова для себя, он их никому не говорил, но они жили в нём плотно, как масло под ногтями, как натирающий воротник — всегда, фоново, неотступно.

Рядом спала Лика. Сегодня — лицом к нему. Это была мелочь. Он заметил.

Встал в 5:52. Оделся в темноте. Прошёл на кухню.

Холодильник. Тарелка с сырниками — он видел её снова, вторые сутки. Он открыл дверцу, взял тарелку, поставил в микроволновку. Нажал кнопку. Одна минута. Стоял и смотрел, как тарелка медленно вращается за стеклом.

Когда пискнуло — достал. Сел за стол. Ел сырники — тёплые, правильные, со сметаной, которую нашёл на нижней полке, в маленькой баночке с синей крышкой.

Ел один, в тишине, в жёлтом свете над плитой.

Думал: надо было раньше.

Это была не большая мысль. Просто — маленькая честность с собой: надо было раньше разогреть. Не потому что сырники важны сами по себе. Потому что за ними стоит её время и её внимание, и это заслуживает того, чтобы его заметить.

Вымыл тарелку. Поставил на сушилку.

Написал ей сообщение — пока она спала, он знал, что не прочитает сразу, но написал: «Сырники разогрел. Вкусно. Спасибо».

Убрал телефон. Надел пиджак. Вышел.

2.

Москва-Сити встретила его в 7:51 — плотным утренним светом, который в октябре бывает только в первый час после восхода: холодный, боковой, режущий, без тени снисходительности. В этом свете стеклянные башни делового центра выглядели особенно нереально — как декорация к фильму о будущем, которое уже наступило, но ещё не успело стать привычным. Марк ставил машину в подземный паркинг, ехал в лифте, шёл по коридору — всё это он делал каждый день, и всё это каждый день немного удивляло его изнутри. Не снаружи — снаружи он был совершенно спокоен, уверен, профессионален. Изнутри — тихое удивление: вот оно, как. Вот где я теперь.

В хрущёвке на Юго-Западе не было лифта. Был подъезд с почтовыми ящиками, у половины которых не было ключей, и с запахом кошачьего корма и чужой стряпни, который никуда не уходил ни зимой, ни летом. Сейчас — мраморный холл, охранник Алексей, который говорит «доброе утро, Марк Андреевич» с интонацией человека, который действительно имеет это в виду. Кабинет с окном от пола до потолка. Rolex Datejust на левом запястье.

Марк не жаловался на это — что ты, зачем жаловаться. Просто иногда тихо удивлялся.

В 8:00 он сидел за столом и разбирал почту. Двадцать одно письмо за ночь и утро. Просматривал — быстро, по-деловому, сортировал: срочное, несрочное, требует решения, требует только ответа, не требует ничего. К девяти расчистил большую часть. Оставил три: договор с питерским поставщиком, где была неточность в спецификации — надо разбираться; внутреннее письмо от юридического про новую форму приложения к контракту — надо читать; и письмо от Волконского-старшего с коротким: «В пятницу буду в 14:00. Приготовь полную картину по четвёртому кварталу».

Полная картина по четвёртому кварталу. Это означало работу. Настоящую, плотную работу: данные, анализ, прогноз с реальной методологией — Варшавская пересчитала, новые цифры будут честными, Волконский-старший оценит честность, даже если картина окажется хуже, чем казалась.

Марк поставил себе задачу: к четвергу вечером всё готово.

Потом встал. Подошёл к окну.

3.

Москва в 8:30 была в полную силу.

Он смотрел на неё сверху — с двадцать четвёртого этажа, из-за стекла, толстого и совершенно непроницаемого для звука. Там, внизу, был город в полную силу своего октябрьского вторника: Третье кольцо стояло в пробке — красная нитка стоп-сигналов, медленная, как кровь в суженном сосуде. Набережная Москвы-реки двигалась чуть лучше. Пешеходный мост через реку — он любил смотреть на этот мост: по нему шли люди, маленькие с высоты, каждый со своим маршрутом, со своим ритмом, со своей историей, которая отсюда не читалась никак, только силуэт и направление движения.

Марк смотрел на людей на мосту и думал флэшбэком — коротким, почти незаметным.

...Ему семнадцать. Лето. Юго-Запад. Он стоит на автобусной остановке в семь утра, едет на первую подработку — разнорабочим на стройке, куда взяли без документов и без вопросов. В кармане — пятьдесят рублей на дорогу и обратно, плюс обещанные пятьсот за день работы. Автобус не едет — сломался где-то впереди, стоит. Он ждёт. Рядом — женщина с тяжёлыми сумками, мужчина в спецовке, студент с рюкзаком. Все ждут. Все одинаково. Никто не знает, кем станет другой через десять лет. Никто вообще не думает об этом — просто стоят и ждут автобус...

Автобус не едет. Он в итоге пошёл пешком — два километра с лишним, пришёл вовремя, заработал пятьсот рублей, купил домой хлеб и кефир.

Марк смотрел на людей на мосту.

Думал: кто из них идёт с пятьдесятью рублями в кармане? Кто — с Rolex на запястье? Снаружи — не видно. Снаружи — просто силуэты и направление движения.

Его телефон зазвонил. Он обернулся.

Экран: «Лика».

Он взял трубку.

— Привет, — сказала она. Голос тёплый, немного хрипловатый — она всегда такой с утра, первые полчаса после пробуждения.

— Привет.

— Я видела сообщение. — Небольшая пауза. — Спасибо, что разогрел.

— Надо было раньше.

— Надо было, — согласилась она просто, без укора. — Но хорошо, что сегодня.

Марк стоял у окна и смотрел на мост.

— Как нога утром? — спросил он.

— Нормально. Я уже хожу без палки. — Пауза. — Почти.

— Почти — это лучше, чем вчера?

— Чуть лучше. — Он слышал, как она улыбается — не потому что мог видеть, а потому что голос менялся. — Марк.