Влад М – Шесть метров над землёй (страница 13)

Листья шуршали под ногами — рыжие, мокрые, октябрьские.

Она остановилась.

Достала телефон. Открыла переписку с Марком — последнее его сообщение, утреннее: «Выезжаю». Она ответила: «Хорошо. Ужин готовлю».

Она смотрела на эти слова.

Ужин готовлю.

Это было заботой. Это было хорошо. Но за этим — ничего. За этим не было: я думала о тебе сегодня утром, когда нашла ровно заправленную постель. Я думала, когда ела тёплые сырники одна. Я думала, когда шла по рыжим листьям и Марина Игоревна спрашивала меня про условия честности.

Лика убрала телефон в карман. Пошла дальше.

Думала: скажу вечером. Что-нибудь. Немного. Не всё — не нужно всё сразу. Просто — что-нибудь настоящее. Одну фразу, которая будет не заботой и не вопросом, а просто — честной.

Она не знала ещё, какую фразу. Но к вечеру найдёт.

8.

Она вернулась домой в четыре.

Квартира была тихой — само собой, он на работе до восьми минимум. Лика разулась, повесила пальто. Прошла в гостиную. Остановилась у книжного стеллажа — потрогала пальцем корешки книг, по очереди, медленно. Это был её способ успокоиться после сессии: не сразу садиться, не сразу включать телефон или телевизор, а просто побыть в пространстве, потрогать знакомые вещи.

Книги. Её книги — поэзия, несколько романов, альбомы по живописи. Дюрер. Модильяни. Климт. Большой том про импрессионистов, который она купила ещё до аварии и так полностью и не прочла. Она открыла его — наугад, посередине. Страница с репродукцией Ренуара: «Завтрак гребцов». Летний день, люди за столиком на берегу реки, вино, солома, смех — всё это угадывалось в самой живописи, в том, как лежал свет.

Она смотрела на картину долго.

Думала: вот это — живое. Вот это движется. Вот это не тихо.

Потом пошла в угол гостиной, где стоял её этюдник — закрытый, с октября прошлого года. Краски в нём засохли, она знала. Надо было открыть ещё летом — не открыла. Это была одна из тех вещей, которые она откладывала без конкретной причины: просто — не сейчас. Потом. Когда будет правильный момент.

Она положила руку на крышку этюдника.

Почувствовала под ладонью дерево — тёплое, гладкое, знакомое.

Убрала руку.

Не сегодня. Но скоро.

Это тоже что-то. Это тоже движение — когда кладёшь руку на то, что давно не трогала, и думаешь: скоро. Не потому что надо. Потому что хочу.

Она прошла на кухню. Поставила чайник. Взяла блокнот и ручку — она иногда писала в блокнот после сессий, просто слова, без структуры. Марина Игоревна не просила, Лика делала сама — потому что иногда слово на бумаге становилось другим, чем слово в голове. Конкретнее. Честнее.

Написала:

Я боюсь прямых запросов. Потому что прямой запрос можно прямо отклонить.

Смотрела на эти строчки.

Написала ниже:

Но молчаливый запрос — это тоже способ избежать. Только я избегаю его услышать. А не он.

Чайник вскипел. Она налила чай. Сидела с кружкой у стола, с блокнотом, и думала про вечер.

Он вернётся в восемь. Может, раньше. Они поужинают — она уже решила, что приготовит: суп и что-нибудь простое, не требующее много сил. Поужинают. И она скажет что-нибудь настоящее. Одну фразу. Просто — одну.

Она ещё не знала, какую.

9.

Он вернулся в 20:22.

Она слышала, как ключ в замке, как дверь — тихо, он всегда тихо, он умел тихо так, что иногда это раздражало: как будто возвращение — это то, что надо скрывать.

Нет. Это несправедливо. Он тихий — это он. Это не про неё.

Лика стояла у плиты, когда он вошёл на кухню. Суп был готов — куриный, с вермишелью, простой. Она обернулась.

Он выглядел усталым — не плохо, а именно устало: пиджак снят, рубашка расстёгнута на воротнике, три верхних пуговицы. В глазах — что-то рабочее, не ушедшее до конца. Он так всегда: ещё несколько часов после работы часть его оставалась там, в офисе, в цифрах, и постепенно уходила, если не беспокоить.

— Привет, — сказал он.

— Привет. — Она посмотрела на него. — Как день?

— Нормально. — Пауза. — Рабочий. — Ещё пауза. — Хороший, в общем.

Это было больше, чем обычно. «Нормально» обычно было финальным ответом. Сегодня после «нормально» было «рабочий» и «хороший, в общем». Три слова вместо одного. Она заметила.

— Я рада.

Он подошёл к раковине, вымыл руки. Снял часы, положил на стол. Сел.

Она принесла суп. Хлеб. Два стакана с водой — она всегда ставила два.

Они ели.

За окном — темнота и огни внизу, редкие. Тикали часы. Ложки об тарелку — тихо.

— Как у тебя? — спросил он.

Она подняла взгляд.

Он смотрел на неё — не как смотрят ради приличия, формально. Смотрел по-настоящему. Спрашивал по-настоящему.

Лика опустила ложку.

— Была у Марины Игоревны, — сказала она.

— Знаю. — Он кивнул. — Как прошло?

— Хорошо. — Пауза. Она думала: вот. Вот сейчас. — Тяжело и полезно. Говорили про вчера.

— Про что именно?

— Про «если нужен», — сказала она ровно. — И про то, что мне было важно услышать другое. Не «поеду» — а «хочу».

Он смотрел на неё. Молчал. Не защищался, не отводил взгляд.

— Понял, — сказал он наконец.

Одно слово. Но другое. Не «ладно», не «нормально». «Понял» — это значит: я слышу. Я принимаю. Я думаю об этом.

Лика выдохнула — тихо, едва заметно.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что услышал.

Он смотрел на неё секунду. Потом — очень коротко, едва заметно — кивнул. Взял ложку. Продолжил есть.

Она тоже взяла ложку.

Они ели в тишине. Но тишина была чуть другой — не той, что стояла вчера. Вчерашняя тишина была мёртвой, закрытой. Сегодняшняя — немного живее. Немного теплее. На один сантиметр ближе к тому, что она называла настоящим.

Один сантиметр. Это немного. Но это было.