Влад М – Шесть метров над землёй (страница 11)

Просто не то.

Она доела сырники. Вымыла тарелку. Поставила сушиться.

4.

В 10:15 она позвонила Кате.

Катя ответила сразу — голос тёплый, чуть хриплый, как всегда с утра.

— Лика! Привет. Я как раз думала о тебе.

— Хорошо думала?

— Да что ты, конечно. — Шум на заднем плане — звук посуды, что-то льётся. — Погоди секунду, я чайник уберу. — Шорох, потом тишина, потом снова голос, ближе: — Всё, слушаю. Как ты?

— Нормально. Утро.

— Ути, «утро» — это у тебя не ответ, это антиответ, — сказала Катя с той особой интонацией, которая у неё была только для близких людей: без сюсюканья, без наигранности, просто тепло и прямо, как руку протянуть. — Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто — вчера был сложный день.

— Вы поссорились?

— Нет. — Лика подошла к окну. Смотрела на лес. — Мы не ссоримся. В этом и проблема, наверное.

— Это как?

— Ссора — это движение. Это когда что-то выходит наружу, даже если выходит некрасиво. А у нас — тихо. У нас всё тихо и правильно. Ужин на столе, вопрос «как день», посуда убрана. Но под этим — как будто что-то стоит и не двигается.

Катя помолчала секунду. Не чтобы подобрать правильный ответ — просто слушала, дослушивала.

— Лик, — сказала она наконец. — Ты ему говорила об этом?

— Говорила. Вчера. Не напрямую, но — да.

— И?

— Он ответил «поеду». К папе в субботу. — Лика слабо улыбнулась — незаметно для Кати, просто так. — Это был мой вопрос.

— Ну хоть что-то.

— Хоть что-то.

— Лика, — Катя сделала паузу, — он сложный человек. Ты знала это с первого дня.

— Знала.

— И ты его любишь.

— Знала это тоже.

— Тогда — терпение. И не молчи с ним. Говори, даже когда неудобно. Особенно когда неудобно.

— Я говорю.

— Я знаю. — Голос у Кати стал чуть тише — не в смысле громкости, в смысле интонации: ближе, доверительнее. — Ты сегодня к Марине Игоревне?

— В два.

— Хорошо. Расскажи ей. Всё расскажи, ладно?

— Расскажу.

— И позвони мне потом. Я вечером дома.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Лика. — Живот?

— Тридцать одна неделя, — Катя сказала это с той смесью гордости и удивления, которая не проходила с пятого месяца. — Всё нормально. Спина иногда. Ян носит меня на руках буквально, я ему говорю: «Ян, я хожу сама», он говорит: «Я знаю, но всё равно». — Она засмеялась тихо.

Лика слушала её смех.

Думала: вот оно. Вот как это бывает. Не потому что Ян идеальный и Катя счастливая, — нет, у них тоже что-то своё, что-то сложное, Лика знала. Но — что-то живое. Что-то, что двигается.

— Катя, — сказала Лика.

— Что?

— Ты счастлива?

Пауза — совсем небольшая.

— Да, — сказала Катя просто. — Страшно, тяжело, и да. Обычно это вместе, как ты про психолога говорила.

Лика улыбнулась — на этот раз по-настоящему.

— Хорошо, — сказала она. — Это хорошо.

Они поговорили ещё минут двадцать — про Яна, про роды, которые планировались на конец ноября, про выбор имени — Катя хотела Таню, Ян хотел Машу, пока договорились ждать и смотреть на лицо. Про то, что Катя записалась на курсы для беременных и там одна женщина рассказывает такие вещи, что Катя каждый раз приходит домой и смеётся. Обычная жизнь. Беременность, имена, смешные женщины на курсах.

Лика слушала и чувствовала — не зависть, нет. Что-то другое, более тихое и более честное: желание. Просто — желание, чтобы это тоже было. Не обязательно беременность и роды прямо сейчас — просто вот это живое, движущееся, тёплое. Это «страшно и да» одновременно.

После разговора с Катей она долго сидела в тишине с остывшим чаем в руках.

5.

В 11:30 она вышла на прогулку.

Это тоже был ритуал — ежедневный, обязательный, не обсуждаемый. Марина Игоревна: «Двигайтесь. Каждый день. Не потому что нога требует, а потому что тело должно знать, что оно живёт». Врач-физиотерапевт: «Минимум сорок минут ходьбы в умеренном темпе». Лика: каждый день, в любую погоду, с палкой или без, с музыкой или в тишине.

Сегодня — с палкой. Октябрь, сырость, нога с утра жёсткая.

Она оделась в прихожей — пальто, шарф, перчатки. Остановилась.

На вешалке висело белое пальто.

Оно висело здесь с сентября — когда она достала его из чемодана и повесила. С тех пор — висело. Не носила. Почему — она объясняла себе по-разному: погода не та, незачем, и так тепло. Но правда была другой, и она это знала, особенно после нескольких месяцев сессий с Мариной Игоревной, которые научили её называть вещи своими именами: она боялась его надеть.

Белое пальто было маркизой. Белое пальто было той ночью на МКАД. Белое пальто было девушкой, которая смеялась в машине Горького на полной скорости и не боялась ничего.

Та девушка и эта девушка — они были связаны, но не одно и то же. Между ними лежал год в Швейцарии, несколько операций, учёба заново ходить, и страх, который въелся в тело так же, как въедается масло в руки механика.

Лика смотрела на белое пальто.

Потом взяла синее — то, в котором ходила каждый день. Надела. Застегнула пуговицы. Взяла палку.

Вышла.

Сколково в октябре было красивым — этого она не могла отрицать. Дорожки вдоль леса, рыжие деревья, чистый воздух, который бывает только за пределами Садового кольца и только тогда, когда нет ветра с промзоны. Она шла медленно — не потому что не могла быстрее, а потому что не хотела. Быстрая ходьба была для физиотерапии. Медленная ходьба была для мыслей.

Она думала про сегодняшний день.

Про то, что в два — Марина Игоревна. Про то, что надо будет рассказать про вчера. Про «если нужен». Про то, как она ответила, и как он ответил, и что между этими двумя ответами осталось непроговорённым.

Про то, что она сделала сырники вечером — специально, пока его не было, пока он задерживался на работе. Она сделала сырники и написала стикерку и нарисовала смайлик, потому что думала: может, утром разогреет, может, это будет что-то маленькое и хорошее на начало дня. И он не разогрел. Она не обиделась — не по-настоящему, нет. Но отметила. Тело отметило — маленький укол, быстрый, почти незаметный. Укол не злобы. Укол усталости.

Она шла по рыжей дорожке и думала: я устала.

Не от него. От этого. От вот этого состояния между — когда не плохо и не хорошо, когда тихо и правильно, а под тихим и правильным — что-то стоит и не двигается.