Влад М – Шесть метров над землёй (страница 10)

Потом открыл переписку с Леной Варшавской.

Смотрел на неё секунду.

Её последнее — «хорошо» — точка в конце. Одно слово. Всё.

Закрыл.

Встал. Выключил торшер. Прошёл в спальню.

Лика лежала на правом боку, лицом к стене — не к нему, к стене. Это было другим. Обычно — к нему. Сегодня — к стене. Он не стал думать об этом — или постарался не думать.

Разделся в темноте. Лёг осторожно. Постель была тёплой с её стороны — она лежала уже минут пятнадцать.

Тишина квартиры накрыла их обоих: плотная, мёртвая, дорогая.

Марк смотрел в потолок. Три метра. Белый. Ровный.

Думал: сырники завтра.

Думал: нужен и хочешь — разные вопросы.

Думал: завтра — кофе в девять. Завтра — Лена со своим «не опаздывай» в 6:12 утра. Завтра — работа, которая у него получается. Завтра — этот же потолок в 5:47.

Закрыл глаза.

Лика рядом дышала — ровно, глубоко. Спала или притворялась — он не мог сказать. Иногда между этими двумя вещами не было разницы. Иногда — была. Сегодня он не пытался понять.

Просто лежал.

Просто дышал.

За окном Сколково спало — тихо, дорого, правильно. Лес стоял в темноте и ждал утра. Часы на кухне шли. Тик. Тик. Тик.

В 5:47 он проснётся снова.

ГЛАВА 2

«Белое пальто не носят дома»

1.

Лика проснулась в 7:14 — и сразу поняла, что он уже ушёл.

Не потому что услышала, как закрылась дверь — она спала крепко, почти всегда, это было одним из немногих бонусов реабилитации: тело, которое долго восстанавливалось, научилось спать по-настоящему, без полуночных бдений и чуткого сна, который раньше был её нормой. Нет — она поняла по воздуху. По тому, как квартира дышала, когда в ней был только один человек, и как дышала иначе, когда двое. Она научилась различать эти два состояния за восемь месяцев совместной жизни так точно, как различают запах до дождя и после.

Воздух был однослойным. Он ушёл.

Лика лежала на спине и смотрела в потолок.

Три метра. Белый, ровный, идеальный — такой, какого никогда не было в её детской на Рублёвке, хотя там потолки были тоже высокими. Там потолки были лепными — отец настаивал на лепнине, «как в хорошем доме», — с бордюрами по периметру и розеткой в центре под люстру. Красивые потолки. Давящие немного — как всё в том доме, что было красивым и давящим одновременно.

Здесь потолок был просто белым. Просто высоким. Нейтральным. Марк выбирал квартиру — вернее, её выбирал отец, но Марк обходил всё сам, один, и сказал потом: «Эта». Она спросила: «Почему эта?» Он ответил: «Потолки». Она поняла: он имел в виду не архитектуру.

Она повернула голову на его сторону кровати.

Подушка была ровной — он всегда поправлял подушку, когда вставал, это было его привычкой, может, единственной аккуратной привычкой из тех, что не были связаны с работой или машинами. Одеяло — откинуто аккуратно, тоже. Он умел уходить, не оставляя следов.

Лика смотрела на ровную подушку.

Думала: он ушёл в пять сорок семь. Она не слышала, но знала — именно в пять сорок семь, как всегда. Это тело его — оно не умело по-другому, оно было заряжено на этот час, на этот ритм, и никакая дорогая квартира с немецкой звукоизоляцией не могла его перепрограммировать. Она спросила его об этом однажды — почему 5:47, почему не 6:00, не 6:30, зачем вставать так рано. Он ответил: «Привычка». Она не стала переспрашивать — она знала, что за этим стоит, знала историю, знала мать и хрущёвку и все те утра, когда надо было уходить раньше, чем кто-то проснётся. Знала. Поэтому не переспрашивала.

Но иногда думала: он уходит в пять сорок семь из этой квартиры по той же причине, что из той квартиры. Потому что так легче. Потому что тихо и никто не видит.

Она поднялась.

Движение было привычным, но не лёгким — нога отзывалась с утра, как отзывалась каждое утро, особенно когда холодно или сыро. Октябрь был сырым. Она встала на пол, подождала секунду — тело привыкало, разогревалось, находило равновесие. Потом взяла халат с крючка у кровати — пушистый, пастельного цвета, швейцарский, это тоже было оттуда — и пошла в ванную.

2.

В ванной она долго стояла под горячим душем.

Не потому что долго мылась — просто стояла. Это была её утренняя медитация, которую она не называла медитацией, потому что это слово казалось ей немного самозванческим. Просто — стояла под горячей водой и позволяла голове делать то, что она хотела делать, не управляя ею. Мысли приходили и уходили, как вода по плиткам пола. Она не держала ни одну из них специально — это было правило Марины Игоревны: «Не хватай мысли руками. Пусть плывут».

Сегодня мысли плыли про вчерашний вечер.

Про его «если нужен».

Она стояла под водой и прокручивала этот момент — не с болью, не с обидой, а с тем особым аналитическим вниманием, которому её учила Марина Игоревна: смотри на ситуацию, как смотришь на картину в музее. Шаг назад. Видишь всё целиком.

Нужен и хочешь — разные вопросы, Марк.

Она сказала это вчера — и сказала правильно, она это знала. Но пока говорила, чувствовала: он слышит слова, но за словами — что-то другое, что он не умеет ещё взять в руки. Он ответил «поеду» — и это было хорошо, это было правдой, он поедет. Но он ответил на «нужен», а не на «хочешь». Или она неправильно прочитала. Или он сам не знает разницы — не потому что глупый, потому что не научился ещё.

Она закрыла воду.

Стояла в тишине ванной — влажной, тёплой, с паром на зеркале. Вытерлась полотенцем. Посмотрела на зеркало — оно было запотевшим, она была в нём только силуэтом, размытым, без деталей. Иногда это было легче — без деталей.

Провела рукой по зеркалу. Полоса — и половина лица проявилась: светлые волосы, влажные, тёмные от воды. Левый глаз. Щека. Шея — там, где была едва заметная полоса от шейного воротника в первые месяцы после аварии, почти исчезла теперь, если не знаешь, куда смотреть, то не найдёшь.

Она знала, куда смотреть. Всегда находила.

Оделась — медленно, привычно. Домашние брюки, толстовка «Geneva». Провела расчёской по волосам — не укладывая, просто расчёсывая, чтобы не путались. Дома она не укладывала волосы. Дом — это место, где не надо быть маркизой. Это было одно из немногих её правил, которые она держала твёрдо.

Взяла палку — она стояла у стены в ванной, всегда. Старая, с потёртой рукоятью. Хирург в Женеве сказал три месяца назад: «Вы можете обходиться без неё большую часть времени». Она слышала: большую часть. Не всё время. Она брала её дома по утрам, когда нога была жёсткой, и оставляла к полудню, когда разрабатывалась. Это был её ритм. Она его не стеснялась.

Пошла на кухню.

3.

На кухне она первым делом увидела холодильник.

Вернее — увидела тарелку с сырниками, которая стояла на плите — он переставил её туда, что ли, или она так оставила вчера? Нет, она ставила в холодильник. Значит, он достал утром. Значит, смотрел. Может, хотел разогреть — и не успел. Может, забыл. Крышка была на месте, тарелка не тронута.

Лика смотрела на тарелку.

Потом открыла холодильник. Взяла тарелку, поставила в микроволновку. Нажала кнопку — минута. Пока грелось, включила чайник. Достала термос — заварить чай заранее, на день. Мята, мелисса, немного шиповника — этот сбор ей прописала врач в Женеве, она привезла несколько пачек и потом нашла тот же здесь, в аптеке на Рублёвке, отец передал через водителя. Теперь пила каждый день — не потому что было обязательно, просто это был ещё один кусочек того ритма, который помогал держаться.

Микроволновка пискнула. Она достала тарелку, поставила на стол. Налила чай в термос. Взяла кружку — белую с синим орнаментом — налила себе.

Огляделась.

Кухня была чистой, прибранной — Марк убрал вчера после ужина, это было его: он всегда убирал последним. Она мыла тарелки, он вытирал поверхности. Такое распределение сложилось само, без договорённостей. Хлебница закрыта. Стулья задвинуты ровно. На полке у окна — маленький кактус в горшке, который она купила в сентябре просто так, в магазине у метро, потому что он стоял у кассы и выглядел так, будто его давно никто не купит. Кактус жил, медленно и невозмутимо. Ей нравилось его невозмутимость.

Она села, взяла вилку.

Ела сырники — тёплые, правильные, со сметаной, которую достала из холодильника. Ела медленно, глядя в окно. Октябрьский лес в девятом часу уже был виден — светлело, хотя солнца не было и не будет сегодня, небо затянуто равномерно серым без просветов.

Думала про сессию с Мариной Игоревной, которая была сегодня в два.

Думала про то, что скажет. Про вчерашний вечер — скорее всего. Про «если нужен». Про то, как она ответила. Марина Игоревна скажет: «Хорошо, что сказали». Лика ответит: «Но это ничего не изменило». Марина Игоревна спросит: «А вы ожидали, что изменит?»

И вот тут Лика не знала ответа.

Она не ожидала немедленного изменения — она не была наивной. Но она ожидала чего-то. Небольшого. Маленького движения в его стороне — не слов, не жестов, просто чего-то, что говорит: я слышу. Я понимаю разницу. Я думаю об этом.

Он ответил «поеду».

Это тоже было что-то. Это тоже говорило: я слышу.