Влад М – НЕДОСТИЖИМАЯ-4: Искупление (страница 44)
Вера опустила взгляд.
Лиза перестала шутить.
Надя спросила тихо:
— Ты готов к тому, что узнаешь?
— Нет.
— Но поедешь.
— Да.
Надя кивнула, как будто отмечала что-то в собственной внутренней карте.
— Тогда одно правило.
— Опять? — устало спросил Марк.
— Да. На сегодня моё. Если что-то будет совсем плохо — вы не возвращаетесь домой с каменными лицами и фразой «потом поговорим». Мы уже в этой лодке. Не делайте вид, что нас можно высадить на берег.
Вика посмотрела на дочь очень внимательно.
Потом сказала:
— Обещаю.
Марк молчал дольше.
— Марк, — тихо напомнила Вика.
— Обещаю, — сказал он.
Лиза, не поднимая головы от тарелки, пробормотала:
— Под запись.
Дорога к Виктору Борисовичу заняла почти два часа.
Он уже несколько лет жил не в Москве, а в старом посёлке под Звенигородом — в доме, который когда-то считался престижным, а теперь выглядел так, словно его хозяин давно перестал соревноваться с жизнью за внешний лоск. Дома стареют вместе с людьми. Особенно если в них больше воспоминаний, чем надежд.
Марк вёл машину сам.
Вика сидела рядом с папкой на коленях и смотрела в окно.
Дорога сначала была городской — широкие трассы, серые развязки, одинаковые ТЦ, вывески, служебные машины, хмурые люди у переходов. Потом начала распадаться на более тихие полосы, на подмосковные улицы, на редкие дома за заборами, на перелески с голыми ветвями и длинными пятнами снега в канавах.
— О чём думаешь? — спросила Вика, когда они выехали на более свободный участок.
— О том, что не хочу его видеть.
— Потому что боишься ответов?
— Потому что боюсь, что он будет врать слишком мягко.
Она повернулась к нему.
— Ты когда в последний раз с ним говорил?
— Года полтора назад. На похоронах одного старого партнёра. Он уже тогда был очень сдал. Делал вид, что не помнит половину имён. Но меня узнал сразу.
— Что сказал?
Марк усмехнулся без радости.
— Что я стал похож на отца.
— И?
— Я чуть не уехал сразу.
Вика помолчала.
Потом спросила:
— А ты похож?
Он смотрел на дорогу.
Долго.
— Иногда да. Больше, чем хотелось бы.
— А иногда нет.
— Это ты из любви говоришь?
— Нет. Из наблюдения.
Она положила руку ему на плечо.
— Марк, сходство — не приговор. Иначе половина человечества должна была бы сидеть в наследственных клетках.
Он едва заметно улыбнулся.
— Ты странно умеешь поддерживать.
— Это профессия. Архитекторы всю жизнь работают с трещинами.
Дом Виктора Борисовича стоял за старым кирпичным забором, облупившимся и поросшим мхом. Ворота были открыты. Во дворе — серый внедорожник, несколько мокрых кустов, аккуратно подрезанная сирень и скамейка под голой яблоней. Никакой роскоши. Никакой попытки показать статус. Всё выглядело так, будто человек давно решил: ему больше некого впечатлять.
Дверь открыла сиделка — женщина лет пятидесяти с усталым лицом и внимательным взглядом.
— Вы к Виктору Борисовичу? — спросила она.
— Да, — сказал Марк. — Он нас ждёт.
— Ждёт, — вздохнула женщина. — С утра нервничает. Даже ругался. А он обычно теперь сил на это не тратит.
Она провела их в гостиную.
Там пахло лекарствами, тёплым деревом, старой бумагой и чем-то ещё — может быть, временем. В комнате было много книг, тяжёлая мебель, фотографии в серебряных рамках, низкий свет из-под абажура и камин, который, судя по всему, давно не разжигали. У окна стояло кресло.
Виктор Борисович сидел в нём, укрытый пледом.
Старость иногда не делает людей меньше. Она просто забирает с них всё лишнее. Сила, угроза, вес в обществе, громкость голоса, важность фамилии — всё это уходит, а остаётся только суть. Иногда достойная. Иногда страшная.
Виктор Борисович был очень худ. Кожа на лице истончилась так, что скулы казались резче, а глаза — глубже. Волос почти не осталось. Руки лежали на пледе, и по ним было видно: человек болен давно и серьёзно. Но взгляд при этом оставался ясным. Старым. Опасно ясным.
Он посмотрел на Марка.
Потом на Вику.
И тихо сказал:
— Ну, здравствуй. Дошло наконец.
— До чего? — спросил Марк.