Влад М – НЕДОСТИЖИМАЯ-4: Искупление (страница 46)
— Это был толчок, который удобно оформили как несчастный случай.
— А семья? Жена? Дети?
Виктор Борисович медленно прикрыл глаза.
— Им оставили версию. И немного денег через третьи руки. Как компенсацию, если угодно.
— Боже, — тихо сказала Вика.
Марк молчал.
Он не чувствовал ничего цельного.
Только обрывки.
Отец у лестницы. Чужой мужчина на полу. Старый партнёр, отводящий взгляд. Деньги через третьи руки. Жена Волкова. Маленькие дети. Татьяна, которая десять лет живёт с ненавистью, в центре которой наконец-то появился реальный скелет.
И, что хуже всего, мысль, холодная и липкая:
Она была права. Не во всём. Но в этом — права.
— Почему вы молчали? — спросил он наконец.
Старик усмехнулся без радости.
— А как ты себе это представляешь? В тридцать, сорок, пятьдесят я должен был пойти и сказать: «Простите, дамы и господа, мы похоронили человека вместе с удобной ложью»?
— Да.
— Слишком красиво звучит в теории.
— А на практике? — резко спросила Вика.
Виктор Борисович повернул к ней голову.
— На практике я струсил. Потом привык. Потом состарился. Потом понял, что умираю. И знаешь, что самое мерзкое? Не стало легче даже тогда.
Он посмотрел на Марка.
— Твой отец был страшным человеком. Но он хотя бы не врал себе насчёт этого. Я вот всю жизнь называл свою трусость осторожностью, ответственность — бесполезным геройством, а молчание — разумом. Это хуже.
Марк хотел что-то сказать, но не смог.
Потому что не знал, на кого сейчас злиться сильнее — на отца, на этого старика, на Татьяну за то, что она права, или на самого себя за то, что он вообще способен чувствовать к ней сочувствие после всего.
Вика первой нарушила тишину:
— Есть доказательства?
Виктор Борисович кивнул.
— Дневник. Не мой. Бухгалтерии. Чёрновые записи. Копии пары распоряжений. И письмо, которое я так и не отправил. Всё в сейфе в кабинете.
— Почему не отдали раньше? — спросил Марк.
— Потому что всё надеялся умереть аккуратно.
— Не выйдет, — тихо сказал Марк.
Старик посмотрел на него долго.
— Знаю.
Сейф открывала сиделка — по указанию Виктора Борисовича.
Он сам уже не вставал.
В кабинете пахло пылью, бумагой и лекарствами. Комната была меньше гостиной, темнее, с двумя окнами во двор и тяжёлым письменным столом, на котором стояли старые часы, фотография молодой женщины и коробка для очков. Сейф находился за картиной. Почти банально.
Внутри действительно лежала папка.
Не толстая.
Но достаточно тяжёлая, чтобы Марк почувствовал это буквально.
Вика взяла документы первой.
Письмо без адресата, написанное Виктором Борисовичем двадцать с лишним лет назад. Неровный, злой, испуганный текст. В нём прямо говорилось, что «Ян перешёл границу» и что «Волков упал не сам». Дальше — копии внутренних финансовых записей, из которых следовало, что после смерти Волкова через цепочку подставных переводов его семье действительно передали деньги. Формально — как закрытие старых обязательств. По сути — как плата за молчаливое погребение.
Вика читала, не дыша.
Марк стоял у окна и смотрел во двор, где по дорожке медленно шла сиделка с пакетом мусора.
Мир за стеклом был отвратительно обычным.
Кто-то выносит мусор.
Кто-то ставит чайник.
Кто-то покупает хлеб.
А у тебя в руках доказательства того, что твой отец убил человека и прожил дальше, как будто это часть деловой биографии.
— Марк, — тихо сказала Вика.
Он обернулся.
Она держала в руках лист, на котором размашистой подписью стояло: Я. Янсон.
На секунду ему показалось, что воздух в комнате закончился.
Он подошёл.
Взял бумагу.
Почерк отца он узнал сразу.
Жесткий, уверенный, с теми резкими наклонами, будто каждая буква тоже привыкла не просить, а брать.
Подпись отца под документом, который оправлял деньги семье погибшего человека.
Компенсация.
Так называлось это в бумагах.
Марк почувствовал, как к горлу поднимается что-то горячее, тяжёлое.
Не слёзы.
Почти ярость.
— Скотина, — сказал он тихо.
Вика смотрела на него с болью.
Он понял, что это первое прямое ругательство в адрес отца, которое она услышала от него за все годы.
Раньше он мог злиться на Яна Янсона.