Влад М – НЕДОСТИЖИМАЯ-4: Искупление (страница 33)
— Ты уже всё увидела. Ты уже сделала ему больно. Хватит.
— Недостаточно.
— Тогда скажи честно: чего тебе достаточно?
Она не ответила.
Потому что не знала.
Потому что это и было самое страшное.
Сергей тихо сказал:
— Знаешь, что он мне сказал в колонии?
Татьяна сжала руль.
— Не хочу.
— Он сказал: «Я поздно понял, что после моего отца мне достались не деньги, а долги. Только не банковские».
Она зажмурилась.
— Замолчи.
— Ты не за отца мстишь, не за меня. Ты мстишь за то, что у него получилось жить дальше, а у тебя — нет.
Она отключилась.
Сразу.
И несколько секунд сидела неподвижно.
Потом ударила ладонью по рулю.
Раз.
Второй.
Третий.
Слёзы выступили от ярости, не от боли.
Снаружи их дом светился тёплыми прямоугольниками окон.
Татьяна смотрела на этот свет и чувствовала то, что давно уже не называла словами.
Не только ненависть.
Зависть.
Горе.
Пустоту.
И страшное, почти детское желание: чтобы хоть кто-то наконец увидел, насколько ей больно.
Она завела двигатель и уехала, не заметив, как в зеркале заднего вида мелькнул свет фар машины наблюдения Глеба Сергеевича.
Поздно ночью, когда Марк всё-таки лёг, телефон снова завибрировал.
Он взял его прежде, чем проснулась Вика.
Сообщение было коротким.
Завтра в 12:00. Скажи правду. Иначе я скажу её сама.
Без подписи.
Но подпись была не нужна.
Марк прочёл сообщение и некоторое время смотрел в темноту.
Потом тихо встал, вышел из спальни и спустился на кухню.
Он не включал свет.
Только сел у окна и положил телефон перед собой.
Через пять минут вошла Вика.
Конечно, она почувствовала.
Села напротив.
Он молча развернул экран.
Она прочла.
— Значит, завтра, — сказала она.
— Значит, завтра.
— Чью правду она хочет?
Марк смотрел на тёмный сад.
— Понятия не имею.
Но внутри уже шевелилось предчувствие.
Не про документы.
Не про бизнес.
Не про старые фотографии.
Про что-то другое.
Более личное.
Более грязное.
Более старое.
Вика протянула руку через стол и взяла его за пальцы.
На этот раз никто не пытался говорить, что всё будет хорошо.
Они просто сидели в предутренней темноте вдвоём, держась за руки так крепко, будто это и было последней возможной формой защиты.
А за окном мокрый снег снова начинал идти.
Медленно.
Тихо.
Почти красиво.