Влад М – НЕДОСТИЖИМАЯ-4: Искупление (страница 32)

— Тогда ладно.

— Это всё?

— Пока да.

Она помолчала и вдруг добавила:

— Я тебя люблю. Просто сегодня мне было сложно помнить это сразу.

Марк улыбнулся так, как улыбаются только рядом с детьми.

— Это нормально.

Он встал, наклонился и поцеловал дочь в макушку.

— Спи.

— Попробую. А ты?

— Тоже.

Они оба знали, что он врёт.

Лиза не спала тоже.

Он нашёл её в музыкальной комнате — маленькой пристройке с большим окном в сад, где стояло пианино, пюпитр, полки с нотами и висели старые фотографии её первого концерта. Лиза сидела на полу, поджав ноги, и что-то тихо перебирала на скрипке без смычка, будто разговаривала с деревом и струнами шёпотом.

— Ты чего тут? — спросил Марк.

— Не хочу в комнату.

— Почему?

— Там слишком тихо.

Он сел рядом прямо на пол.

Некоторое время они молчали.

Потом Лиза спросила:

— Пап.

— Мм?

— Если человека очень сильно ненавидят, это всегда за дело?

Он медленно выдохнул.

— Нет.

— А если всё-таки за дело?

— Тогда зависит от того, что он сделал потом.

Лиза повертела колок.

— То есть можно быть плохим, а потом стать хорошим?

— Можно попытаться.

— А если кто-то всё равно не простит?

— Тогда всё равно надо пытаться.

Она задумалась.

— Я не хочу, чтобы тебя ненавидели.

— Я тоже.

— Но если уже… — она подняла на него глаза. — Ты же не уйдёшь?

Сердце у него сжалось так сильно, что на секунду стало больно физически.

— Нет, — сказал он. — Никуда.

Она кивнула, будто записала это как юридически обязательное обещание.

— Ладно. Тогда я пойду спать. Но если что, я могу ударить кого-нибудь скрипкой.

— Это крайний вариант.

— Поняла.

Она встала, поцеловала его в щёку и ушла.

Марк остался один в комнате, где ещё звенела тонкая тишина после её прикосновений к струнам.

В это же время Татьяна сидела в машине недалеко от их улицы.

Не потому, что это было нужно.

Потому что не могла не приехать.

Ей нужно было видеть дом хотя бы издали. Свет в окнах. Тени на шторах. Веранду, где они иногда сидели вечером. Ту самую простую, невыносимую семейную мирность, которую она десять лет пыталась ненавидеть и которая всё равно причиняла ей боль сильнее любых старых воспоминаний.

Она знала, что это нездорово.

Знала, что подменяет жизнью других свою собственную пустоту.

Знала, что уже давно могла бы уехать, начать сначала, устроиться, выйти замуж, родить, забыть.

Но некоторые люди так долго живут одной раной, что без неё не знают, где у них тело, а где воздух.

Телефон завибрировал.

Сергей.

Она смотрела на экран долго.

Потом ответила.

— Да.

— Ты у него? — спросил брат.

— Не у него.

— Рядом?

Она усмехнулась.

— Ты всегда меня слишком хорошо знал.

— Таня, остановись.

— Нет.