Влад М – НЕДОСТИЖИМАЯ-4: Искупление (страница 34)

Но теперь Марк уже знал: тишина никогда не означает покой.

Конец главы 6

ГЛАВА 7: ПРАВДА

Утро встречи пришло слишком быстро.

Хотя, если быть честным, оно вообще не приходило — просто ночь истончилась, посерела и стала называться утром. Марк это почувствовал сразу, как только заметил, что за окнами кухни больше нет сплошной чёрной массы, а есть расплывчатые очертания сада, мокрые ветви яблонь и тусклый белесый свет, в котором земля выглядела простуженной.

Часы показывали 06:12.

Он так и не ложился.

Перед ним стояла чашка с кофе, который он не пил. Телефон лежал рядом экраном вниз. Сообщение от Татьяны всё ещё жило внутри, как заноза, которую невозможно вытащить пальцами.

Завтра в 12:00. Скажи правду. Иначе я скажу её сама.

Правда.

Какая именно правда?

Чем больше он думал об этой фразе, тем сильнее раздражение смешивалось с тревогой. Слово было слишком удобным. Слишком растяжимым. Каждый человек, приходящий с обидой, всегда приносит свою версию правды — вымоченную в боли, обрезанную по краям, заточенную под удар.

Марк знал это лучше многих.

Когда-то он сам жил так, будто любая его эмоция автоматически даёт ему право. На слова. На решения. На жестокость. На безразличие.

Он провёл пальцами по вискам.

За спиной раздались шаги.

Вика.

Она вошла без халата — уже одетая, собранная, с влажными после душа волосами и тем особым лицом, которое появлялось у неё в дни, когда нужно было держать слишком многое одновременно. На ней были тёмные джинсы, светлая рубашка, длинный кардиган цвета мокрого песка. Ничего нарочитого. Никакой «боевой формы». Но Марк знал: именно в таком спокойствии Вика была опаснее всего.

Она поставила на стол вторую чашку.

— Ты опять не спал.

— Спал, — сказал он автоматически.

— Уже не смешно.

— Я не шучу.

Она села напротив и несколько секунд просто смотрела на него. Не спрашивая. Не жалея. Не смягчая.

— Ты боишься не встречи, — сказала она. — Ты боишься, что она скажет что-то, чему ты поверишь.

Он поднял глаза.

Эта точность иногда пугала сильнее чужих угроз.

— Я не знаю, чего она хочет.

— Неправда.

— Тогда скажи.

— Она хочет, чтобы ты снова стал тем человеком, которым был раньше. Чтобы ты начал смотреть на себя её глазами. Чтобы перестал верить, что имеешь право на эту жизнь.

Марк опустил взгляд на чашку.

Пар поднимался едва заметно.

— Может, она права.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, о чём речь.

— Знаю достаточно, чтобы сказать «нет».

Он горько усмехнулся.

— Удобно жить с человеком, который так уверен.

— Неудобно, — сказала Вика. — Но надёжно.

Он хотел ответить, но на лестнице послышался топот.

Лиза.

Конечно.

Дом, как всегда, не давал взрослым слишком долго вариться в собственном аду.

— Мама! — крикнула Лиза ещё из коридора. — У нас сегодня контрольная по алгебре, и я официально прошу считать меня гуманитарием!

— Ты музыкант, — отозвалась Вика.

— Это ещё хуже!

Лиза ворвалась на кухню в широком свитшоте, с мокрыми после умывания волосами и учебником, который держала так, словно он был личным оскорблением.

— Почему вы опять как на похоронах? — спросила она, переводя взгляд с матери на отца. — У нас что, снова взрослая катастрофа?

— У нас завтрак, — сказал Марк.

— Это не ответ.

— Это единственное, что тебе нужно знать до каши.

Она подозрительно сузила глаза.

— Я уже не маленькая.

— Именно поэтому сначала каша.

Лиза фыркнула, но села.

Вика достала миску, фрукты, мёд. Двигалась так спокойно, что со стороны можно было решить: обычное утро в обычной семье. Только Марк видел, как чуть напряжены её плечи. И Лиза, кажется, тоже это чувствовала. Потому что, когда мать отвернулась к плите, девочка посмотрела на отца и тихо, совсем не по-детски спросила:

— Сегодня опять что-то будет?

Он помолчал.

Потом сказал честно:

— Да.

Лиза кивнула.

Не испугалась. Не стала расспрашивать. Просто молча опустила глаза в миску.

Дети считывают правду не по словам.

К восьми кухня наполнилась всеми.