Влад М – Двойная экспозиция (страница 34)

Вика закрыла глаза.

Она спросила не потому, что ждала ответа. Точнее, не только поэтому. Весь вечер она сидела дома, пыталась читать, слышала, как в холодильнике шумит компрессор, как за стеной сосед двигает что-то тяжелое, как город за окном живет без ее участия. Телефон молчал. Рома не писал. Лена тоже. Игорь задерживался. Все было почти спокойно, и именно это спокойствие заставило ее задать вопрос, когда он лег рядом.

Счастлив ли ты?

Она сама не знала, что сделала бы с правдой.

Игорь ответил: «Иногда».

Лучше, чем «да». Хуже, чем «нет». Опаснее обоих.

Она почувствовала его дыхание у себя за шеей, его руку на животе, его тепло. Ей хотелось повернуться и спросить: когда? Со мной? Без меня? В ресторане? В дороге? В тех местах, о которых ты не рассказываешь?

Вместо этого она накрыла его руку своей.

— Спи, — сказала она.

— Ты тоже.

— Постараюсь.

Через какое-то время Игорь уснул. Вика поняла это по тому, как изменилась тяжесть его руки. У спящего человека тело честнее. Оно перестает помогать лжи.

Она лежала без сна.

На тумбочке рядом с ней лежал телефон. В нем не было сообщения Ромы, потому что она стерла. Не было правды о встрече с Леной, потому что она не написала. Не было зеленого платья, спрятанного в чемодане, потому что телефоны пока не умели хранить запах ткани. И все же Вике казалось, что в маленьком чёрном прямоугольнике рядом с кроватью лежит вся ее другая жизнь, сжатая до размера ладони.

Она осторожно взяла телефон.

Экран осветил комнату.

Новых сообщений не было.

Вика открыла чат с Леной и написала:

«Если Рома напишет ещё раз, я пришлю».

Лена не ответила.

Вика положила телефон обратно.

Потом повернулась к Игорю лицом. В темноте его черты были почти стерты, но она знала их наизусть. Лоб, нос, губы, линия подбородка. Муж. Человек, которого она не хотела терять и которому не могла сказать, почему.

— Иногда, — тихо повторила она.

И слово осталось в комнате до утра.

ГЛАВА 6. ПОДРУГА

Даша жила в доме, где всегда что-нибудь происходило.

Уже в подъезде Вика услышала детский плач, чей-то смех, звук работающей дрели на верхнем этаже и собаку, которая лаяла так, будто защищала не квартиру, а государственную границу. На лестничной площадке пахло влажными куртками, детским питанием, чужой жареной картошкой и каким-то дешевым цветочным освежителем, которым консьержка, видимо, пыталась победить реальность. Лифт был тесный, зеркала в нем давно потеряли способность льстить, на панели кто-то нацарапал ключом бессмысленную линию. Вика стояла с пакетом из кондитерской в одной руке и бутылкой вина в другой и думала, что в таких домах жизнь не помещается в интерьеры. Она вываливается в подъезды, на коврики, в коляски у стен, в объявления о сборе на ремонт шлагбаума.

Это было раздражающе.

И почему-то успокаивало.

Даша открыла дверь не сразу. Сначала за ней что-то упало, потом кто-то маленький закричал: «Я сам!», потом Даша сказала: «Не сам, у тебя носок в супе», потом щелкнул замок.

— Господи, ты как из журнала, — сказала Даша вместо приветствия. — А я как из раздела «до».

На ней были домашние брюки, растянутая футболка с пятном у ворота, волосы собраны в высокий небрежный пучок, из которого выбивались пряди. На руках — младшая, Лиза, полутора лет, с красными щеками и пластиковым динозавром в кулаке. За ногой Даши прятался старший, Миша, четыре года, в одном носке и с лицом человека, который уже понял, что взрослые — слабое звено системы.

— Привет, — сказала Вика.

Даша посмотрела на пакет.

— Если там еда, я тебя люблю. Если там что-то красивое, я тоже тебя люблю, но с завистью.

— Там торт.

— Тогда заходи быстро, пока я не расплакалась.

Квартира Даши была полной.

Не большой. Именно полной. Вещами, людьми, звуками, следами. У двери стояли две детские пары обуви, мужские кроссовки, пакет с мусором, который кто-то вынес из кухни, но не донес до подъезда. В коридоре висели куртки, комбинезоны, шарфы, маленький рюкзак с машинками, зонт с погнутой спицей. На стене были фотографии: Даша с мужем на море, Миша в смешной шапке, Лиза в роддоме, все вместе на даче у яблони. На одной фотографии Даша была беременна, стояла боком и смеялась, придерживая живот. У нее было лицо женщины, которая устала, распухла, не спала и все равно почему-то светилась.

Вика всегда немного ненавидела эту фотографию.

— Разувайся, только осторожно, там где-то кубик, — сказала Даша. — Если наступишь, узнаешь, что такое настоящая боль, все твои московские драмы покажутся детским театром.

— Мои московские драмы оскорблены.

— Пусть встанут в очередь.

Миша высунулся из-за Дашиной ноги.

— Ты тетя Вика?

— Да.

— А почему ты красивая?

Даша закрыла глаза.

— Миша.

Вика рассмеялась.

— Потому что я ела брокколи.

Миша посмотрел на нее с подозрением.

— Мама врет, что от брокколи сила.

— Мама не врет. Просто сила бывает разная.

— А торт ты ела?

— Ела.

— Тогда я буду есть торт.

— Логично, — сказала Вика.

— Не подкармливай его аргументами, — сказала Даша. — Он и так скоро выиграет у нас квартиру через суд.

Они прошли на кухню.

Кухня у Даши была маленькая, но живая. На подоконнике стоял горшок с базиликом, который явно боролся за существование. На холодильнике висели магнитные буквы, детские рисунки, расписание кружков, квитанция, список покупок и открытка с моря. На столе лежали нарезанные огурцы, хлеб, детская ложка, открытая банка кукурузы, половина яблока, чей-то носок и книга с закладкой из чека. Вика поставила торт на свободный кусочек поверхности, который Даша тут же расчистила локтем.

— Вино? — спросила Вика.

— Ты серьезно? У меня двое детей, муж в пробке, суп на плите и старший только что пытался постирать динозавра в унитазе. Вино — это не вопрос, это гуманитарная помощь.

Лиза в руках Даши протянула динозавра Вике.

— Дай тете, — сказала Даша. — Нет, не в рот. Тете не надо в рот динозавра, тетя пока выглядит счастливой.