Влад Григорьев – Ты - это Я. (в трех частях) (страница 15)
— Возьмем? — Борька тыкал пальцем в разные вкусности. — И молоко вот это… необычное.
— Давай, — кивнул Влад, вдруг поймав себя на мысли, что этот запах — горячих лепешек, дыма и степного ветра — напоминает ему далекое детство.
1953 год. После демобилизации отца семья Влада перебралась в деревню Чикой, к бабушке. Дом стоял на самом берегу реки, где вода, холодная даже летом, бежала по каменистому дну, сверкая на солнце. За околицей тянулись луга, густо поросшие ковылем и иван-чаем, а за ними — темная стена тайги. Утром над рекой стелился туман, и тогда из избы доносился звонкий голос бабушки:
— Владька, Сашка! Вставайте, корову гнать надо!
Дом был большой, бревенчатый, с резными наличниками. Внутри пахло хлебом, смолой и теплом русской печи. Бабушка, сухонькая, шустрая, с вечно запыленным подолом, управлялась с хозяйством ловко и бойко:
— Ну-ка, внучки, дрова подбросьте, а то пироги не пропекутся!
Она пекла их с капустой, с рыбой, с творогом — румяные, пышные, такие, что слюнки текли.
В комнате за печью, где спали Влад с братом, было тесно, но уютно. А вот дядя Витя, бабушкин сын, жил с молодой женой в отдельной горнице — важный, с бородкой, вечно занятый то лошадьми, то сенокосом.
Однажды…
— Держи крепче! — дядя Витя кинул Владу поводья, запрягая гнедого мерина.
Мальчик послушно сжал кожаную узду, но вдруг — резкий рывок! Лошадь внезапно ударила его в лоб, и Влад очутился на земле, оглушенный.
— Витька! Да что ж это твоя кляча творит?! — закричала бабушка, выбегая на двор.
Дядя Витя, бледный, подхватил племянника на руки:
— Живой? Говори что-нибудь!
— Живой… — пробормотал Влад, трогая лоб. Крови не было — лошадь ударила губами, словно предупреждая: ”Не стой на пути”. А может, у нее и зубов то не было и это было не предупреждение, а обида, что какой-то малец незнакомый смеет ее такую старую и мудрую держать за поводья.
Потом отец устроился бухгалтером в МТС, мать — учительницей, и семье дали отдельный дом у школы. Уже с этого дома Влад пошел в первый класс, а через три года сюда привезли из роддома младшую сестрёнку Таню. И через полгода после её рождения отца пригласили на должность главного бухгалтера в совхоз "Селенга" и вся семья переехала в поселок городского типа Селендумск. Именно здесь старший брат Влада Александр, сам Влад и их младшая сестренка Татьяна, закончили школу и каждый пошел по жизни своим путем. Но запах бабушкиных пирогов, шум реки Чикой и тот необъяснимый удар лошадиной морды, он запомнит навсегда.
— О чем задумался? — Борька сунул ему стакан с верблюжьим молоком.
— Да так… вспомнил детство.
— Ностальгия?
— Может и ностальгия. Что- то она меня стала часто посещать — Влад улыбнулся,- А вообще-то жизнь интересная штука.
Поезд тронулся, увозя их дальше — мимо степей, лесов, рек. А внизу, убаюканный, наконец, тихо сопел ребенок. Впереди ждал Ташкент — город, где никто не знал их по имени. Где можно было начать всё сначала.
Часть вторая
Пассажирский поезд, скрипя и постанывая, устало замер у перрона Ташкентского вокзала, будто и сам был измотан долгим путем через бескрайние казахстанские степи и узбекские хлопковые поля. Было начало декабря, календарная зима, но здесь, в Узбекистане, она ощущалась иначе. Не как суровый властелин, а как легкий, прохладный намек на грядущее обновление.
Здание вокзала, монументальное и величественное, с восточными орнаментами на европейском строгом фасаде, встречало гостей города. У его подножия кипела жизнь, не затихающая ни на секунду. Площадь перед вокзалом, огромная, как море, блестела и отражала спешащие куда-то огни автомобилей, будто ее только что вымыли и натерли до зеркального блеска прошедшим дождем. Воздух был густым, влажным и непривычно теплым, он пьянил, как вино, и пах свободой, дальними дорогами, углем, сладковатой пылью и чем-то неуловимо экзотическим — может, пряностями с ближайшего базара, а может, цветением каких-то незнакомых деревьев.
Влад, широкоплечий спортивный парень с упрямым вихром темных волос, выпрыгнул из вагона одним из первых. Он всей грудью, с наслаждением, вздохнул этот новый, опьяняющий воздух. Переполнявшие его чувства — радость, надежда, предвкушение приключений — требовали выхода. Он развернулся, схватил своего спутника, приземистого и более сдержанного Борьку, и чуть не задушил его в мощных объятиях.
— Ну, что, друг, мы в Ташкенте! — воскликнул Влад, и его голос, громкий и звучный, перекрыл гул толпы. — Чувствуешь? Дыши! Это не Копан-Булакская сухая пыль и колючая пурга, это же, как в Иркутске в конце лета! И запах… тот самый, соленый от пота, но такой сладкий! Запах большой стройки!
Борька, высвобождаясь из объятий, смущенно огляделся. Он был из тех, кого новые места сначала пугали, заставляли внутренне съеживаться. Его практичный ум сразу искал подвох.
— Тепло, это да, — пробурчал он, поправляя помятый пиджак. — А вот насчет хлеба… Ты сказал, город хлебный. Где он, этот хлеб? Я кроме этой мокрой брусчатки ничего не вижу.
Влад только рассмеялся, и его глаза, яркие и живые, сверкали азартом. Ему сейчас ничто не могло испортить настроение.
— Эх, Боря, Борька… Недоучка! Это же роман такой есть! «Ташкент — город хлебный»! И кино черно-белое! Понимаешь? Символ! Город возможностей, город, где всегда сытно! — Он снова раскинул руки, обращаясь уже ко всему городу, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих, закутанных в ватные халаты и тюбетейки. — Здравствуй, Ташкент! Город хлебный! Мы готовы тебя строить!
Борька покраснел от смущения и потянул друга за рукав: —Да успокойся ты, на нас же смотрят как на ненормальных… Лучше подумай, куда идти.
План, впрочем, был простым и дерзким, как и все затеи Влада: найти крупную строительную организацию и устроиться на работу, обязательно с предоставлением жилья. Друзья двинулись к автобусной остановке, протискиваясь сквозь живую реку людей на привокзальной площади.
Здесь была настоящая толкучка, шумная, пестрая, многоголосая. Носильщики в форменных фартуках ловко управлялись с громадными чемоданами, перевязанными веревками. Торговцы с лотков наперебой зазывали купить горячие лепешки с дымящейся бараниной, сладости, пахнущие медом и орехами, или прохладный айран. Свистели милицейские свистки, пытаясь хоть как-то упорядочить движение бесконечных «Волг» и автобусов. Воздух гудел на десятках языков — слышалась и русская речь, и певучий узбекский, и быстрый таджикский, и множество других наречий огромной страны. Пахло дизельным выхлопом, жареным луком, душистыми травами и кожей. Это был настоящий восточный Вавилон у ворот большого города.
— Я уже работал на стройке, в Иркутске, — хвастался Влад, уже залезая в синий тряский автобус. — Для меня это не ново. Изолировщиками мы, конечно, не пойдем — слишком уж грязная работа, и платят так себе. А вот каменщиками — это да! Это самые уважаемые люди на стройке.
— Каменщиками? — нахмурился Борька, прижимая к себе свой скромный вещмешок. — Это что, камни таскать?
— Нет, — терпеливо объяснил Влад, глядя в окно. — Каменщики — это художники. Они из кирпичей строят дома, стены будущих квартир и комнат. Кладут ряд за рядом. Это почти медитация.
Автобус тронулся, и город поплыл за окном, раскрываясь перед друзьями как диковинная книга. Широкие, прямые улицы, утопающие в зелени даже зимой. Строгие, монументальные здания сталинской эпохи, украшенные замысловатой восточной вязью и виноградными лозами. Светлые, современные хрущевки. И повсюду — люди, много людей, снующие, неспешные, деловые и праздные. Город жил полной, шумной, насыщенной жизнью.
Владу Ташкент нравился все больше с каждой секундой. Это был не просто большой город. Это была столица, пусть и республиканская. Чувствовался масштаб, история, особая энергетика места, где причудливо сплелись азиатская колоритность и европейская упорядоченность. Следы недавнего страшного землетрясения, о котором говорила вся страна, в центре были почти незаметны — город уже залечивал раны. Но чем дальше ехал автобус, приближаясь к «старому городу», тем явственнее проступала память о трагедии. Здесь еще стояли глинобитные домики, слепленные из самана, с приземистыми дувалами. Но и тут вовсю кипела работа: на месте разборных одноэтажных строений поднимались современные, светлые многоэтажки из белого силикатного кирпича. И на торцах многих уже отстроенных домов искусные руки мастеров выкладывали из красного кирпича мозаичные названия городов и республик всего Советского Союза: «Рига», «Баку», «Ленинград», «Киев» — это были подарки, знаки братской помощи от всей необъятной страны.
— Смотри, Борька! — ткнул Влад пальцем в окно. — Видишь? «Иркутск»! Это же наш знак! Знак, что мы приехали куда надо!
Борька впервые за весь день улыбнулся — широко, по-детски. —Точно, «Иркутск»… Красиво.
Они вышли на остановке в самом сердце новой стройки, в юго-западном районе. Воздух здесь был напоен другими запахами: свежеспиленного леса, известковой пыли, цемента, прогретого на солнце металла. Грохотали бетономешалки, звенели удары молотков, с пронзительным шипением работали сварочные аппараты. Повсюду сновали рабочие в комбинезонах, прорабы с синими чертежами в руках, громадные краны медленно поворачивали свои стрелы, как сказочные великаны.