Влад Генделев – СЛЕПАЯ ТОЧКА (страница 26)
— Он объяснил причину?
— Сказал, что дальше будет частный разговор. Людмила поняла это так, что посторонних в доме быть не должно.
— Вот теперь правильно.
— Что именно правильно?
— Вы разделили слова Звягина и то, как их поняла Людмила.
Гущин усмехнулся.
— Быстро учусь.
— Опасное качество для следователя.
— Есть ещё секретарь. Последние несколько дней Звягин поднимал старые документы. Просил принести несколько архивных коробок.
— Какие именно?
— Пока не установили. Но я уже слышу, как вы запрещаете мне произносить «Северный квартал».
— Не запрещаю. Просто пока это будут ваши слова, а не факт.
— Иногда мне кажется, что вы получаете от этого удовольствие.
— Исключительно профессиональное.
— Хорошо. Когда будете?
Берест посмотрел на часы.
— Примерно через час.
— По вашим часам?
— Нет. Мои имеют собственное мнение о времени.
Гущин рассмеялся.
— Тогда постарайтесь не опоздать на семь минут.
После разговора Игнат закрыл папку.
До выезда оставалось достаточно времени, чтобы не торопиться.
Он прошёл в гостиную. Книжные шкафы занимали две стены. История, биографии, художественная литература. На отдельной полке рядом стояли несколько изданий Омара Хайяма. Со стороны они могли показаться почти одинаковыми, но Берест именно поэтому и держал их вместе.
Он достал один томик.
Одни и те же рубаи в разных переводах иногда звучали так, словно принадлежали разным людям. В одном человек сомневался, в другом почти утверждал. Насмешка превращалась в горечь, горечь — в примирение, а уверенность появлялась там, где в соседнем переводе оставался вопрос.
Берест полистал книгу.
На полях возле одного четверостишия его собственным карандашом было написано:
Не доказано.
Он уже не помнил, с чем именно тогда спорил.
Это его вполне устраивало.
Игнат вернул книгу на место и включил старый проигрыватель. Музыка заполнила комнату негромко, не требуя внимания.
Он сел у окна.
Снег за стеклом стал гуще, но по-прежнему таял, едва касаясь мокрых подоконников и асфальта. Москва ещё не была готова к зиме и сопротивлялась ей привычной грязью.
Несколько минут Бересту действительно удавалось не думать о Звягине.
Потом взгляд случайно упал на часы.
Семь минут.
Он снял их и положил на ладонь.
Погрешность была известна.
Если часы показывали десять, Игнат знал, что настоящее время немного другое. Ему не требовалось вычислять разницу до секунды. Достаточно было помнить главное: циферблат ошибается.
Именно поэтому часы его не обманывали.
В деле Звягина происходило нечто обратное.
Первые показания были неточными — и именно поэтому казались естественными.
Ирина помнила, что после ужина ненадолго уходила. Павел говорил, что какое-то время находился в бильярдной. Карташ вспоминал разговор в гостиной. Вершинина — встречу в коридоре. Ремез — людей, которых видел в разных частях дома.
Никто не считал минут.
Никто не запоминал последовательность специально.
До того момента, когда Ирина открыла дверь кабинета, вечер оставался для них обычным вечером. А обычные вечера человек не хранит в памяти как протокол.
Потом появилась смерть.
И вместе с ней возникла потребность восстановить порядок.
Кто был раньше, кто появился позже, кого встретили, кто куда пошёл, после кого вернулся.
Береста беспокоило не отсутствие точного времени.
Его беспокоила точность, появившаяся позже.
Из расплывчатых воспоминаний постепенно складывался стройный вечер, в котором каждое событие получало своё место. «Кажется» превращалось в «наверное», а затем — в «точно».
Он снова посмотрел на часы.
Вот какое отношение семь минут имели к делу Звягина.
Не семь минут требовались убийце.
Не семи минут недоставало в чьём-то алиби.
Само число вообще ничего не значило.
Значение имела известная погрешность.
Его часы ошибались, но Берест знал об этом и потому мог учитывать ошибку.
Память свидетеля тоже могла ошибаться.
Только человек редко знает, на сколько минут, на какое слово или на какое событие ошиблась его память.
И потому продолжает ей верить.
Телефон зазвонил прежде, чем Берест успел выключить проигрыватель.
Сафронов.