Влад Генделев – Последняя Печать (страница 5)

Из записной книжки Дмитрия Петровича Соболева

Утро Дмитрия Петровича Соболева началось не с преступления.

На столе возле окна лежали старые карманные часы в серебряном корпусе. Они отставали ровно на семь минут в сутки — ни больше ни меньше, и именно эта аккуратность неисправности раздражала Соболева сильнее самой неисправности.

Он снял заднюю крышку, положил рядом крошечную отвертку и осторожно коснулся колесной передачи. Из столовой пахло поджаренным хлебом и крепким чаем. Степан уже дважды напоминал, что завтрак остывает, но Дмитрий Петрович отвечал одинаково: часы тоже не любят, когда их торопят.

За окном дворник сгребал мокрый снег. Извозчик у соседнего дома ругался с лошадью. Петербург просыпался медленно, без всякого желания участвовать в чужих тайнах.

Соболев наконец закрыл корпус часов. Они пошли. Он посмотрел на секундную стрелку и подумал, что исправность еще не означает точность.

Только после этого в передней раздался звонок.

Утро застало Петербург под снегом.

Город просыпался медленно, с неохотой. Дворники сгребали с тротуаров тяжелую белую кашу, извозчики бранились на лошадей, вязнувших у перекрестков, а редкие прохожие двигались вдоль домов, пригнув головы перед влажным ветром. Над крышами висело низкое серое небо, из которого продолжали сыпаться мелкие колючие хлопья.

В кабинете Дмитрия Петровича Соболева было тепло и почти беззвучно.

Огонь в камине уже прогорел, оставив под решеткой багровые угли. На письменном столе стоял нетронутый чай. Рядом лежала утренняя газета, раскрытая на сообщении о новом заседании Государственной думы, однако Соболев не прочел и половины колонки.

Перед ним находилась небольшая печать из темной бронзы.

Он приобрел ее накануне у старого букиниста с Литейного. Торговец утверждал, будто матрица принадлежала нотариусу, служившему в Варшаве при Николае Павловиче. Рассказ был красивым и почти наверняка выдуманным. Букинист слишком часто поглядывал на лицо покупателя, пытаясь понять, верят ли ему.

Соболев не поверил.

Но печать купил.

Она была овальной, с почти стертым изображением раскрытой книги и латинскими словами по краю. На рукояти сохранилась глубокая царапина. Не случайная, а сделанная намеренно — будто владелец хотел отметить предмет, но не решился поставить инициалы.

Дмитрий Петрович нагрел красный сургуч над свечой, капнул на плотную бумагу и прижал матрицу.

Оттиск получился нечетким.

Левая сторона книги исчезла, зато под ней проступила тонкая линия, которой не было видно на металле. Соболев поднес лист к лампе и долго рассматривал его через увеличительное стекло.

Каждая печать имела две истории.

Первую рассказывал ее владелец.

Вторую — мастер, изготовивший матрицу.

Первая почти всегда была ложной.

Соболев откинулся на спинку кресла.

Коллекционировать печати он начал случайно. Несколько лет назад, после дела, которое едва не стоило ему службы, вдова убитого чиновника передала ему старую фамильную матрицу. Соболев сначала отказался. Женщина сказала, что муж хранил печать как напоминание о собственной слабости: однажды поставил ее под документом, которого не читал, и этим сломал жизнь невиновному человеку.

Дмитрий Петрович взял подарок.

На внутренней стороне футляра написал:

«Человек чаще раскаивается в подписи, чем в поступке».

С тех пор после каждого значительного расследования в дубовом шкафу появлялась новая коробочка. В ней лежала печать и краткая фраза — не вывод следствия и не мораль, а правило, выведенное из чужой крови, страха или предательства.

Соболев никогда не показывал коллекцию посторонним.

Ему казалось неприличным выставлять человеческие ошибки напоказ.

Дверь кабинета открылась без стука.

— Дмитрий Петрович, вы опять заняты своим кладбищем?

Александр Сергеевич Лебедев вошел с видом человека, имеющего право нарушать чужое уединение. За последние годы он заметно изменился. Лицо стало худее, исчезла прежняя мальчишеская торопливость, а в движениях появилась осторожность, которую он раньше считал недостатком характера.

Соболев снял увеличительное стекло.

— Почему кладбищем?

— Потому что каждая ваша печать принадлежала либо покойнику, либо человеку, которому было бы лучше умереть до знакомства с вами.

— Несправедливо. Некоторые владельцы еще живы.

— Но, насколько я помню, почти все сидят.

— Не вижу противоречия.

Лебедев стряхнул снег с плеч и подошел к столу.

— Новая?

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— Я еще не решил, достойна ли она коллекции.

Лебедев взял бумагу с оттиском.

— Отчего же? Вполне симпатичная.

— Вы сейчас рассуждаете как барышня, выбирающая брошь.

— А как следует рассуждать?

— Посмотрите на линию под книгой.

Лебедев приблизил лист к глазам.

— Царапина?

— Нет. Остаток прежнего рисунка.

— Матрицу переделали?

— Именно. Раньше на ней было другое изображение.

— Какое?

— Пока не знаю.

— И это вас развлекает ранним утром?

— Это заставляет думать.

Лебедев положил лист на стол.

— Я предпочитаю задачи, в которых преступник уже известен и остается лишь найти доказательства.

— Поэтому вы никогда не станете хорошим преступником.

— Благодарю.

— Это был комплимент.

— От вас они всегда звучат подозрительно.