Влад Генделев – Последняя Печать (страница 18)

— А если я откажусь?

— Тогда просьба станет приказом.

Несколько мгновений она не двигалась. Затем стянула перчатку и сняла тяжелый перстень. Металл оказался старым, почти черным, а камень — не ониксом, как подумал Соболев сначала, а темным гранатом, настолько густого цвета, что на свету в нем проступал багровый оттенок.

Он взял кольцо носовым платком.

— Лебедев, принесите из кабинета Артемьева свечу, сургуч и чистую бумагу.

— Сейчас.

Александр Сергеевич исчез в здании.

Елизавета наблюдала за Соболевым.

— Вы считаете, что печать поставлена моим кольцом?

— Это и собираюсь установить.

— Тогда сэкономлю вам время. Перстень не является печаткой.

— Почему?

— Рисунок вырезан слишком глубоко и обращен правильно. Оттиск получился бы зеркальным.

Соболев посмотрел внимательнее.

Она была права.

Лилия на камне была предназначена для того, чтобы ее видели, а не для переноса на сургуч. Чтобы оставить такой же прямой рисунок, матрица должна была содержать зеркальное изображение.

— Вы разбираетесь в гравировке, — заметил он.

— Я уже говорила: отец собирал печати.

— Коллекция сохранилась?

— Частично.

— Где она?

— В моем доме.

— Кто имеет к ней доступ?

— Я. Моя камеристка. Управляющий — если знает, где искать ключ.

— А матрица с лилией среди печатей есть?

Елизавета ответила не сразу.

— Была.

— Когда исчезла?

— Семь лет назад.

— После смерти вашего мужа?

— За несколько дней до нее.

Соболев вернул ей кольцо, но не позволил надеть.

— Продолжайте.

— В коллекции отца хранилась серебряная матрица с таким же знаком. Без рукояти, только плоский диск. Отец говорил, что получил ее в Вене от русского дипломата, умершего при странных обстоятельствах.

— Имя дипломата?

— Не называл.

— Вы не спрашивали?

— Мне было шестнадцать лет. В этом возрасте дочери редко интересуются мертвыми дипломатами.

— А позднее?

— Отец отрицал, что когда-либо рассказывал о матрице.

Соболев нахмурился.

— Он забыл?

— Мой отец ничего не забывал.

Лебедев вернулся со свечой, двумя палочками сургуча и листами архивной бумаги. Они укрылись от ветра в маленькой привратницкой, где пахло мокрой шерстью, дровами и дешевым табаком.

Соболев нагрел сургуч и прижал к нему перстень.

Оттиск вышел смазанным, но различимым.

Лилия действительно оказалась зеркальной и отличалась мелкими деталями: на кольце нижний лепесток был уже, а у черного оттиска на переплете все четыре лепестка имели одинаковую ширину.

— Не ваше кольцо, — признал Лебедев.

— Какая неожиданность, — сухо сказала Елизавета.

Соболев не отреагировал.

Он положил рядом два изображения.

— Но рисунки связаны. Не копия с копии. Один мастер или один образец.

— Что это меняет? — спросила княгиня.

— Пока ничего. Но человек, поставивший черную печать, хотел, чтобы мы подумали о вас.

— Или хотел напомнить мне, что знает знак.

— Есть разница?

— Огромная.

— Объясните.

Елизавета надела перстень.

— Если это обвинение, он пытается столкнуть нас. Если предупреждение — он обращается ко мне.

— А если подпись?

Она посмотрела на него.

— Тогда вы имеете дело с человеком, который считает себя неприкосновенным.

Лебедев развернул найденную записку.

— «Следующее тело вы увидите сами». Это угроза или обещание?