Влад Генделев – Огни над Чёрным логом (страница 3)
Савелий Кузьмич прожил достаточно долго, чтобы усвоить одну простую вещь.
Если человек старается сделать что-нибудь похожим на чертовщину, значит, больше всего он боится, что кто-нибудь посмотрит на это при дневном свете.
Старик уже взялся за поводья, когда вдруг заметил на траве что-то блестящее.
Он наклонился. Маленький кусочек голубого стекла.
Савелий поднял его двумя пальцами. Поднёс к солнцу. Мир за стеклом стал холодным и синим.
Старик усмехнулся.
— Мертвецы, значит...
Он спрятал стекло в карман. И в этот момент где-то далеко, со стороны старой мельницы, хрустнула ветка.
Савелий мгновенно обернулся. Никого. Только лес. Он постоял ещё немного, всматриваясь между деревьями. Потом сел на лошадь и поехал в сторону Липового Ключа.
За его спиной Чёрный лог заливало утреннее солнце. Никаких огней больше не было.
Но далеко среди сосен, там, где начиналась старая дорога, кто-то дождался, пока лесничий исчезнет за поворотом.
И только тогда вышел из-за дерева.
ГЛАВА I
ЛЕТО БЕЗ ПРОИСШЕСТВИЙ
В тот год лето пришло в Петербург слишком рано.
Уже в середине июня город раскалился так, словно кто-то накрыл его огромным стеклянным колпаком и забыл снять. Днём гранит набережных отдавал накопленное тепло, над мостовыми висела белёсая пыль, лошади у извозчиков шли медленно, опустив головы, а редкий ветер с Невы приносил не прохладу, а запах нагретой воды, камня и пристаней.
Дмитрий Петрович Соболев терпеть не мог жару.
Холод позволял человеку защищаться. Можно было надеть тёплое пальто, поднять воротник, затопить печь, выпить горячего чаю и убедить себя, что всё не так плохо. Жара же не оставляла выбора. Она проникала под одежду, мешала думать и делала раздражительными даже тех людей, которые в другое время года казались вполне разумными.
Утром Соболев открыл окно своего кабинета и сразу закрыл.
С улицы вошёл горячий воздух.
— Нет, — сказал он.
На письменном столе лежала папка, которую следовало отнести в канцелярию ещё вчера, две газеты и разобранные карманные часы.
Часы занимали Соболева значительно больше папки.
Он сидел в одной рубашке, закатав рукава, и осторожно держал пинцетом крошечное колесо. Механизм был старый, швейцарский, с красивым мостом и почти стёртой гравировкой на внутренней крышке. Часы достались ему от отца и обладали неприятной привычкой останавливаться именно тогда, когда Соболеву особенно требовалось знать точное время.
В дверь постучали.
— Дмитрий Петрович?
— Войдите.
Появилась квартирная хозяйка Прасковья Фёдоровна с чайником.
Она остановилась возле стола.
— Опять часы?
— Они начали первыми.
— Вы их уже третий день чините.
— Следовательно, сопротивление серьёзное.
Прасковья Фёдоровна поставила чайник.
— А человек нормальный отнёс бы мастеру.
Соболев посмотрел на неё.
— И лишил бы себя удовольствия выяснить, почему они не идут?
— Нормальный человек хочет знать который час. А вы хотите знать, почему часы не хотят вам его показывать.
Соболев подумал.
— Возможно, поэтому я и не стал часовщиком.
— Слава Богу.
Она ушла.
Соболев вернулся к механизму.
Через несколько минут колесо встало на место. Он осторожно повернул заводную головку.
Часы затикали.
Дмитрий Петрович прислушался. Ровно.
Он закрыл крышку и положил часы на стол. Потом посмотрел на папку.
Затем Соболев вздохнул, надел жилет и потянулся за сюртуком.
На улице было ещё хуже.
К десяти часам Невский уже наполнился экипажами. Извозчики лениво перекликались, трамвай звякал, требуя дороги, прохожие старались держаться теневой стороны.
Соболев шёл неторопливо.
Ему было тридцать пять лет, хотя знакомые иногда давали больше. Не потому, что он выглядел старше, а из-за привычки внимательно слушать и редко торопиться с ответом. Люди почему-то считали такую манеру признаком возраста.
Сам Соболев с этим не соглашался.
Он вообще редко соглашался с выводами, сделанными без достаточных оснований.
В канцелярии было душно.
Швейцар у входа обмахивался газетой.
— Дмитрий Петрович, вас Николай Александрович спрашивали.
— Давно?
— С утра.
— Это тревожно.
— Почему?
— Когда начальство спрашивает человека после обеда, возможно, оно просто вспомнило о нём. Если с утра — скорее всего, придумало работу.
Швейцар усмехнулся.